Закрой глаза – досчитай до «завтра»

      Лю Цингэ учили, что в жизни есть только одна попытка. Перерождение, не перерождение. Души, может, и вечны, но эту жизнь ты проживаешь здесь и сейчас. И если ты упускаешь «сегодня», «завтра» уже не будет.

***

      Боль проносится от плеча вниз по позвоночнику и отдается в висках тупой пульсацией сердца. Удар Ло Бинхэ с этим чертовым мечом — тяжелый, жесткий, ноги вдавливает в пол так, что кажется: тот не выдержит, треснет, раскрошится. И так и происходит.       Пять лет.       Тысяча восемьсот двадцать пять дней.       Тысяча восемьсот двадцать пять битв.       Тысяча восемьсот двадцать пять поражений.       Лю Цингэ помнит лицо, которое увидел, когда открыл глаза в пещерах Линси после отклонения ци. Открыл, но не должен был открывать. Лю Цингэ помнит сомнение, помнит ошеломленность, помнит недоверие, помнит благодарность. Его научили быть благодарным. «За свою спасенную жизнь я отплачу тебе».       «И так это началось, да?..»       Удар. Еще удар. Жесткий скрежет металла о металл. Чэнлуань — меч не для изящных искусств. Синьмо — «сминает» его, кажется, как мокрую бумагу.       Зубы стискиваются, горло — полно вкуса крови. Лю Цингэ забыл, когда последний раз спал нормально, когда последний раз его тело отдыхало. Раны уже не успевают сходить, «наслаиваются» одна на другую. По его телу — можно прочесть всю историю его жизни.       Они отскакивают друг от друга практически одновременно. Короткая передышка — на самом деле нужна обоим, хотя ни один из них никогда не признается. Лю Цингэ глотает мерзкий медный вкус и вытирает рот, рука, в которой зажат меч, почти отнимается. Он игнорирует. Это несущественно. Он может с этим справиться.       — Лю шишу, — демонический ублюдок выглядит откровенно паршиво — Лю Цингэ только вскидывает подбородок, — когда вытирает кровь из носа и улыбается с открытыми зубами, будто ему весело, но выражение не достигает глаз. — Ты ходишь очень близко к краю…       Дикий демонический зверь. За его спиной — дверь в комнату, где лежит его тело. Они ни разу в своих битвах за пять лет не подбирались к ней так близко.       — Этот лорд, можно сказать, жалел тебя столько времени…       Низкая глубокая интонация. Синьмо вспыхивает, когда его хозяин выпрямляется и небрежно вправляет локтевой сустав обратно на место. Тоже правый. Лю Цингэ почти не скрывает высокомерного довольства. Хоть что-то.       — И что ты хочешь? Чтобы я тоже «пожалел» тебя в ответ? — если бы кто услышал эту полную яда интонацию из его рта, то не поверил бы. Разве что Лю Минъянь. Лю Цингэ — знаменитый Бог Войны Байчжань. Благородный воин, сражающийся честно и праведно. К черту.       Ему не хочется быть сострадательным.       Ему не хочется быть честным.       Уже пять лет как не хочется. Наверное, впервые он понял того Шэнь Цинцю, которого повстречал впервые. Его «яростную нетерпимость» и «бесчестные» методы. Победа любой ценой. Иногда она стоит того.       Потому что сейчас он хочет рвать зубами, скрести, выдирать и прокладывать себе путь буквально ногтями, но победить.       Единственный бой, который важен для него настолько.       «За свою спасенную жизнь я отплачу тебе».       Лю Цингэ научили не сдаваться. Никогда не отступать. Быть верным своим принципам и идеалам. Только вот его благородство — это его благородство. Оно сходится с мнением толпы ровно настолько, насколько им по пути. Его главное достоинство и проклятье — его привязанность. По-настоящему собачья, верная, до конца.       Как и у Ло Бинхэ.       Только у Лю Цингэ больше ничего не осталось, поэтому он не хочет быть сочувствующим и снисходительным.       Он помнит улыбки за тонкой преградой из бумаги и дерева. Шэнь Цинцю был дураком, если думал, что веер — что-то скрывает. Он помнит капризный вздорный характер и мягкие прикосновения — по макушкам своих учеников, даже если те уже не юные, а совсем взрослые, выше его самого. Острый хлесткий язык, который за словом в карман не лезет. Тот не лишился его после своего «изменения», лишь перестал направлять на своих. Лю Цингэ считался для него… своим? Он ни разу так и не спросил.       «И так это закончится, да?..»       — Шишу так хочет забрать то, что ему не принадлежит, — Синьмо вспыхивает зловещим светом, удар проходит так быстро, что Лю Цингэ едва его замечает, и даже если успевает блокировать, демоническая энергия врезается в тело и ломает ребра. — Шицзунь выбрал жизнь этого ученика, но ты все равно хочешь забрать его у меня? Когда у шишу было столько возможностей заполучить его внимание раньше?.. когда ученик всю юность только смотрел и опасался…       «И правда не спросил, а теперь уже поздно?»       Лю Цингэ впечатывается спиной в стену. По лезвию Чэнлуаня ползут трещины.       — ЛЮ ШИШУ! — почти неистовый рев.       Синьмо поет от вкуса чужой крови.       Синьмо поет от «вкуса» чужой боли.       От тяжелой черной энергии меридианы Лю Цингэ наполняются жидким огнем и диссонируют. Алые искры в глазах Ло Бинхэ превращаются в неистовое безумное пламя, тот скалится и едва напоминает человека в этот момент, его ци — так же опасно кренится к краю, когда пальцы впиваются в горло Лю Цингэ, вдавливаясь под челюстью без малейшей жалости, направляя вверх, вынуждая вытягивать шею, хрипя, пока давление демонического меча, которое так и не исчезло, становится все сложнее выдержать. Лю Цингэ дергается, Лю Цингэ хватается вынужденно второй рукой за мерцающее в противовес Синьмо белым лезвие, удерживая натиск, и приподнимается на носках, скребя ими пол.       Но мысль не исчезает из головы даже в такой момент.       «Поздно-поздно. Слишком поздно».       А потом ци словно взрывается в «венах». Простреливает голову. Тепло. Слишком. Плавит мысли и ощущения. Взгляд темнеет. Верх. Низ. Все плывет. Тепло. Холодно. Холодно? «Если бы у меня был второй шанс…» Лю Цингэ тошнит, когда хватка с горла исчезает, когда чудовищное давление на тело пропадает, когда ноги, кажется, ударяются о землю, и его шатает от внезапности…       Твердая хватка поддерживает под локоть и не дает упасть.       — Лю шиди?       «Это сон?» Может, Лю Цингэ потерял сознание или умер… Он почему-то сразу понимает, что не находится больше во дворце Хуаньхуа. Свежий прохладный ветер и шелест листьев над головой. Ощущение солнца — на коже. Приятно. Он давно не останавливался на месте и просто не смотрел по сторонам на жизнь вокруг. Рука, которую он вытягивает перед глазами и которой хватался за голое лезвие Чэнлуаня всего мгновение назад — чистая и без следов крови.       — Лю шиди? — вновь звучит обеспокоенно совсем рядом, хватка на локте все еще устойчивая, тонкие бледные пальцы сжимаются непроизвольно только крепче. — Ты в порядке? Ты все-таки был ранен на охоте? Почему ты не посетил Цянцао перед собранием?       «Ах…»       Лицо, которое Лю Цингэ видит, когда вновь ощущает твердость в ногах — да, это аккуратно вымощенная среди кипарисов и персиковых деревьев дорожка из светлого известняка на Цюндин, — такое, каким он его запомнил. У Шэнь Цинцю легкая хмурая складка между бровей и такие же — это заметно только, когда тот не пытается во что бы то ни стало сохранить свое лицо, когда позволяет себе смеяться или грустить — от уголков губ.       — Шиди всегда относится к себе столь безответственно, — взгляд зеленых глаз — строгий, коротко стучит сложенным веером по своей руке, поддерживающей «его проблемного шиди». Только во взгляде беспокойство, которое невозможно скрыть.       Что Лю Цингэ не может перестать просто смотреть и пытаться дышать.       Вдох-выдох.       …а еще Лю Цингэ научили быть честным. В своих чувствах и с самим собой. Тогда почему он так и не признался? Почему выражать ненависть и презрение «этому» человеку когда-то оказалось проще, чем признаться… в любви?       В их семье никогда не подавлялись свобода мыслей и желаний. Таким эмоционально ограниченным и сложным он вырос сам, ему просто никогда не удавалось облечь свои мысли в нужные слова. Лишь в поступки.       Идиот. Он такой идиот. Каждое слово, которое про него когда-то сказал «этот» человек — правда.       В груди болит.       — Цинцю.       Шэнь Цинцю моргает:       — Будешь продолжать упрямиться? Просто признайся, что тебе больно, — стук распахиваемых дверей, звук шагов и голоса где-то за спиной привлекают его внимание, он смотрит за спину Лю Цингэ и поднимает руку, мгновенно воодушевляясь. — А вот и Му шиди как раз. Пойдем, пускай он тебя посмот… ммх!       Лю Цингэ перехватывает руку и затыкает любые слова еще поцелуем.       Пораженные возгласы в отдалении остаются столь же проигнорированы.       «Сухие», — только одна мысль мелькает в голове, когда Лю Цингэ надавливает на эти мягкие губы своими, проводит кончиком языка осторожно и обхватывает лицо руками, чтобы тут же немного наклонить для удобства и совсем неглубоко скользнуть им между — слабо выдохнувший в поцелуй чужой рот, — разделяя тепло. Вдумчивое, граничащее с хрупкостью касание. Шэнь Цинцю в его руках ошеломленный и замерший, пальцы только цепляются за одежды Лю Цингэ, будто удерживаясь на месте. У него сухие обветренные губы — Лю Цингэ не замечал раньше. И это делает происходящее намного реальнее.       Шэнь Цинцю не идеальный.       Шэнь Цинцю живой.       «Не поздно. Еще не поздно».       Сердце Лю Цингэ проще, чем кажется. Его щемит и распирает. Он отказался от своих славы и репутации легко, даже не сомневаясь, когда проиграл первое сражение Ло Бинхэ, когда проиграл тысячное, но все равно пытаясь, стараясь, изо всех сил.       «Я не знаю, чем заслужил эту возможность, но спасибо».

***

      Если бы у Лю Цингэ был второй шанс, он бы его не упустил.