Never Enough

— Ты хорошо выступил. — Спасибо. — Охра… — Ваня. — …тоже ничего смотрелся. — Я ему обязательно передам. — Жаль, только, что не что-то новое, а эта залу… — Что ты хочешь, Слава? Мирон устало трет ладонями лицо и поднимает на Славу покрасневшие от постоянного недосыпа глаза. Слава прямо смотрит в ответ. — Тебя, — спокойно говорит он, даже не понижая голос. Никому в этом кафе нет до них дела — их нереальная популярность давно ушла, поэтому никого не интересуют два мужика за угловым столиком. Может быть, конечно, кто-то и узнал их, но в пределах «где-то видел, но где?». Мирон чувствует, как сердце ухает куда-то в желудок — неприятное почти чувство, от которого хочется блевануть. Чувство, которое он давно забыл — или так казалось. — С чего ты взял, что… — «Это прокатит? Я хочу? Между нами что-то есть?» — Что ты вообще несёшь? Вместо ответа Слава тянется через стол, заслоняя спиной немногочисленную послеобеденную публику, и легко касается губами губ Мирона. В этом кафе никому до них нет дела — ни как до знаменитостей, ни как до геев — но Мирон отшатывается и жалким, беспомощным жестом упирается Славе в грудь ладонью. — Ты бухой? — устало, а не возмущённо или враждебно спрашивает он, глядя Славе прямо в глаза. — Под чем-то? Слава обезоруживающе улыбается и трет пальцами запястье упирающейся напротив его сердца руки. — Удивительно, но нет. Мирон думает, что всё давно прошло. Он так думает, пока они едут на такси, не глядя друг на друга, даже не соприкасаясь на узком сидении не слишком-то комфортного Комфорта. Он так думает, пока открывает дверь в подъезд — пальцы теперь не дрожат, мешая взять нужный ключ, а в крови не растекается злым азартом возбуждение — и продолжает думать, когда отпирает оба замка и первым входит в темную прихожую. Думает, думает, цепляется за размеренные мысли, не допуская даже возможности снова оступиться и нырнуть в то безумие, что было три года назад. Славины губы чуть ниже линии роста волос, в ямку на шее, мысли стирают за долю секунды. То самое, скрытое, задавленное, так тщательно подавляемое — темное, неправильное, грязное, чёрт — всё это, все желания, обрушиваются на Мирона разрушительным цунами. Он разворачивается к Славе — тот отшатывается машинально, поймав бешеный, ненавидящий почти взгляд. — Нахуя? — Мирон выдыхает сквозь зубы, стараясь унять дрожь. — Нахуя ты пришёл? Славины ладони на горле, большие пальцы чуть ниже подбородка — так, как и должно быть, как нужно — и слов тоже нет. Восхитительная пустота в голове, наполняющаяся легким шумом от нехватки воздуха — Слава отпускает вовремя, за секунду до. Без Славы он задыхается, со Славой тоже, но со Славой хочется ещё, больше, на самую грань, где контроль только у одного. И это не Мирон. Они сталкиваются зубами, когда целуются — поцелуи забылись за прошедшее время, приходится вспоминать, но наплевать. Мирон тянет Славу за отросшие волосы ближе к себе, с удовольствием ловя на губах болезненное шипение; Слава сжимает предплечья Мирона так, что на коже расцветают красными пятнами будущие синяки. — Блядь, Мирон Янович, — Слава отступает всего на секунду, чтобы снять толстовку, а Мирон уже готов паниковать, не отдавая себе отчёта. — Какой ты… ебать. Слава изменился — внешне, стал более худым и ещё более болезненным на вид, Саша неплохо сдерживала его саморазрушение; изменился внутренне, но уже чуть меньше — Мирон слушает его новый альбом, нахмурившись и растирая переносицу пальцами. Слава изменился и остался всё тем же. Он смотрит на Мирона сейчас — и Мирон видит Славу после их первой встречи, растерянного за маской из уверенности, горячего и взмокшего. Он касается Мирона и Мирон чувствует горячечные прикосновения в темной прихожей старой квартиры, жадные и настойчивые, когда не существует слова «Нет». Слава сипло шепчет «Мирош», и Мирон затыкает ему рот раньше, чем он успеет сказать хотя бы ещё одно слово. Потому что и так уже слишком. Мирон не слишком часто трахается в последнее время — со Славой всё внутри плавится и сплетается в один комок болезненного возбуждения. Он даже не помнит, когда последний раз так хотел кого-то, это было так давно — и это было с тем же. Это ненормально, что от желания по венам будто раскалённая кровь, а по коже электрический ток; нервы натянуты до предела, отзываясь на каждый импульс маленькими взрывами в воспалённом сознании. Слава становится на колени. Слава касается его живота губами. Слава трется щекой о его бедро, глядя вверх из-под чёлки. Слава ведет языком по члену одним длинным движением. Мирон жмурится и гладит его по затылку, пытаясь вспомнить, как дышать. Слава кладёт руку поверх мироновой и заставляет сжать свои волосы так, что не остаётся никаких сомнений — это больно. — Ты себя наказываешь? Слава фыркает, лениво сводя и разводя колени в воздухе. — То, что я дал спустить мне на лицо — не наказание. — Ты понимаешь, о чём я. — Понимаю, — Слава смотрит без улыбки, чуть сведя брови к переносице. — Я не наказываю себя тобой. Ты — не наказание. Если ты так думаешь, то ты ещё больший идиот, чем я думал. Мирон обессилено качает головой и едва заметно улыбается, прикасаясь губами к застывшему в воздухе голому колену. Слава чуть ёжится и легко гладит его по бритому затылку, осторожно касается теплыми пальцами нежной кожи за ушами. Приятно. Привычно. Мирон сползает ниже, укладываясь прямо тут, между разведённых славиных ног, и устало вздыхает. Слава следит за ним потемневшим взглядом, в котором слишком много. — Без тебя было так ебано, Мирош. — Я тоже скучал, Слава. И больше ничего не надо.