Старые русские драбблы

— Пронин, если ты сейчас же не перестанешь ржать, я… я не знаю, что я с тобой сделаю! — Я не нарочно! Ты сама меня смешишь, Назарова! У меня уже даже эти… смеховые мышцы болят! – возмущённо пожаловался Пронин. — А хуевые мышцы не болят, нет? Или как правильно? Хуёвые? — Юлька-а-а… Пронин снова так и покатился по развороченной постели, вжимаясь головой в подушки и держась обеими руками за живот. Который тоже болел, зараза! Он ощутил увесистый удар по макушке: рука у Юльки всегда была тяжёлой. — На хуе мышц нету, Назарова! — еле выговорил Пронин сквозь смех. — У тебя что в школе… по биологии было? Я забы-ыл! — Тройка! Теперь Юлькин кулак врезался ему между лопаток, но она тоже безудержно, по-русалочьи, захохотала. Пронин всегда любил её смех. — Не домкратом же его подымают! – прокричала она ему в самое ухо. — Где-то же там есть мышцы! Её хохот внезапно оборвался, и Пронин озадаченно уставился на неё, такую же абсолютно голую и взлохмаченную, как он сам. Они прокувыркались на этой постели битый час, умирая со смеху. Они давно всё решили, обговорили, предусмотрели, просчитали и теперь пытались сделать то, что задумали. Кого, а не что. Сделать ребёнка. — Пронин, — серьёзно проговорила Юлька, сверкнув глазами из-под прядей рыжих волос, упавших ей на лицо. — Про-ни. Возьми себя в руки. Я понимаю, что у меня не тот разъёмчик, к которому ты привык, — она опять невольно фыркнула, как норовистая лошадка, — но я не хочу, чтобы мне туда тыкали холодным шприцем, я хочу там живой человеческий хуй. Твой, Пронин! — У меня не стоит, потому что ты меня смешишь, — смущённо пробухтел он, старательно отводя взгляд от её вызывающе торчащих грудей. Всё это было до ужаса неловким… но с другой женщиной вышло бы ещё хуже, ещё позорнее. А Юльку Пронин не стыдился, она всегда знала про него всё. Знала, что он гей. Он рассказывал ей про своих парней, а она ему — про своих. — У тебя не стоит, потому что я баба, — протяжно вздохнув, Юлька машинально убрала мешающие пряди с лица и деловито сообщила: — Я лучше встану раком. Пронин закатил глаза к потолку, мечтая провалиться сквозь землю. — Лебедем и щукой, — пробурчал он, кое-как поднимаясь на колени, пока Юлька, хихикая, возилась в подушках. — Без ЭКО не обойдёмся, я же сразу предупредил! — Я с первого класса мечтаю лишить тебя девственности, Пронин, какое, в жопу, ЭКО! — задыхаясь, отпарировала Юлька, а Пронин так и обомлел: — Чего-о? — Того! Ладно, не с первого, с девятого, — милостиво согласилась она, разворачиваясь к нему задницей, упругой и круглой. — Хватит трындеть, давай вставляй. С разъёмом только не промахнись! Она со смехом подскочила и ойкнула, когда ладонь Пронина с размаху опустилась на её наглую задницу, ещё и ещё раз, оставляя ярко-розовые отпечатки на белой гладкой коже. — А я вот об этом всегда мечтал! — прорычал Пронин с деланной свирепостью, радостно отметив некоторые положительные изменения в своём злосчастном организме. Точнее, в механизме. Ещё точнее, в том приборе, который ему надлежало вставить в пресловутый разъём. Лишь бы Юлька перестала болтать! Она и вправду умолкла, тяжело дыша. Пронин смотрел на её гибкую спину с цепочкой позвонков, на острые лопатки и на родинку у копчика, которой раньше никогда не видел. Он болезненно зажмурился, склонившись над Юлькой, и почувствовал, как её рука неловко, ощупью, нашла его руку с зажатым в ней проклятущим прибором, направляя его туда, куда надо. В нужный разъем. — Мозги отключи! — выдохнула она умоляюще. И когда Пронин действительно отключил мозги, всё пошло как по маслу. Кровать пружинила под ними, Юлька придушенно охала, пристанывала и ёрзала, подмахивая каждому его толчку. Было скользко, тесно и горячо. Секс. Просто секс, отрешённо констатировал Пронин. Простые движенья. Слияние двух лун. И вправду в этом не было ничего сложного или страшного. У него всё получилось, как надо, потому что… ну, потому что это же была Юлька! Юлька Назарова! Пронин наклонился, целуя её в шею и чувствуя, как обмякают её напряжённые мышцы. Потом он услышал длинный протяжный стон и сам закусил губы, чтобы в судороге освобождения не выкрикнуть другое имя. …Они растянулись поперёк кровати, мокрые от пота, дыша так, словно только что пробежали по олимпийскому стадиону с факелом в руках. — Тебе не противно? — сдавленным шёпотом спросила Юлька. — Ёбнулась, что ли? — буркнул Пронин, поглаживая её влажное плечо. — Если сейчас не получилось, попробуем ещё разик? — осведомилась она, приподнимаясь на локте и глядя ему в лицо своими серыми озорными глазами. — Хитрюга! — Пронин слегка дёрнул её за спутанные волосы и уткнулся в них носом. Сердце его часто-часто стучало. Он почему-то абсолютно точно знал, что всё получилось… и что больше у них ничего и никогда не будет, кроме ребёнка. Которого Юлька родит для себя и для него, для них обоих. И у них будет как бы семья, в которой он, Пронин, будет приходящим папой. А что? Толпы разведённых так и делают. А когда ребёнок подрастёт, они ему всё объяснят! Пронин мечтал о собственном ребёнке уже лет пять, болезненно, безнадёжно мечтал… безнадёжно, пока не проговорился об этом Юльке. И вот… Он встряхнул головой, обеспокоенно посмотрев на Юльку. Из-под подушки, в которую она зарылась, доносились странные звуки. Плачет?! Преодолевая сопротивление, Пронин развернул её к себе лицом. А она опять хохотала! Ну что за… — Мать твоего ребёнка — безбашенная зараза, да, — дрожащим голосом подтвердила Юлька и вдруг села на постели, кутаясь в простыню. — Я сохну по тебе со школы, Пронин. Вот точно, с первого класса, когда ты за меня заступился во дворе, помнишь? Меня дразнили за то, что я рыжая, а ты заступился. Я люблю тебя, Пронин. Я больше никогда тебе этого не скажу и ни о чём не попрошу. Пусть всё будет так, как мы решили. Просто чтоб ты знал. Выпалив всё это, она наклонилась и чмокнула совершенно ополоумевшего Пронина в щёку. А потом осторожно улеглась на живот, вытянув ноги. — Самая лучшая поза для благоприятного зачатия, — сонно пробормотала она и зевнула. — Я посплю, а ты пойди покури. Ах, да, ты же бросил. Тогда свари себе кофе, что ли… Голос её затих, и послышалось ровное дыхание. Умаялась. Пронин осторожно натянул простыню повыше, прикрывая её голые плечи. Он бы закурил, но он действительно бросил. Ребёнку же вредно.