Behind The Porcelain

      Юго-западный ветер знаменует окончание дневной части суток, медленно утягивая с собой тучи, раскрашенные в яркие красные, жёлтые, оранжевые и жёлтые мазки. Листья и трава чуть слышно провожают светлые лучики солнца своим ленивым перешёптыванием, поблёскивая.       Едва ощутимый плавный поток ветра разделяется на два других, сталкиваясь с белой керамической маской. Солнце настойчиво заглядывает в два маленьких отверстия для глаз, что заставляет жмуриться. Дуновения ветра иногда попадают под капюшон, оставляя приятный холод между тканью и шеей. Руки от долгого нахождения под солнечным светом слегка запотевают, и приходится снять вечно прикрывающие смуглую кожу митенки.       Человек в зелёном худи вдыхает всей грудью запах вечернего леса, который огибает излюбленный для отдыха холм и уносится далеко, где люди освоили просторы земли. Сегодня чувствуется каким-то особенно не напряжённым. Впервые за долгие месяцы войны он может ощутить долю свободы от постоянных жестоких стычек, после которых окровавленные руки дрожали и несколько дней не притрагивались вновь к Кошмару. Узнать наилучший мир без сражений, огня и тирании, к чему с подросткового возраста привык его дух. Наверное, просто поэтому он был против подписания указа о перемирии, — не знал жизни без того, с чем вырос.       Неожиданный порыв ветра посылает волну по тонкой длинной траве, врезается в стоящую фигуру, что вызывает желание набрать как можно больше воздуха в лёгкие. Расслабить плечи и спину. С приходящей новой порцией кислорода так же посещает мысль о том, что неплохо было бы освободить себя от вечных спутников войны — топора и арбалета. Они опускаются на землю вместе с хозяином и остаются покоиться в траве. По телу проносится порыв наслаждения долгожданным отдыхом. Листья тысячелистника ненавязчиво щекочут запястья.       Шелест зелени вдруг пропускает звуки сминания травы где-то позади. Масочник настораживается. Что-то звенит в такт каждым шагам, коротким и быстрым, уставшим, как понятно уже по сокращающемуся расстоянию. Самый узнаваемый звук щелчка пластмассы сразу говорит всё о личности позади. Можно не волноваться.       — Привет, Джордж.       Молчание длится несколько секунд, и когда синяя двухрукавка показывается в поле обозрения отверстий маски, слышится немало уставший, но этим самым и приятный с красивым британским акцентом голос:       — Привет, Дрим.       Обыденное приветственное молчание, как и полагается, длится около полуминуты, пока Джордж многозначительно не вздыхает и вешает очки, всё это время покоившиеся в руке, на край кофты. Он смотрит сначала на намечающийся закат, потом на Дрима, и тоже садится рядом, откладывая меч и лук в стороны с характерным металлическим и деревянным звуком. Колчан с сосновыми стрелами некоторое время находится в его ладони, пока за ремешок тоже не отправляется к прочему оружию.       — Сегодня выдался очень спокойным, не так ли, хах… — знакомый и такой же приятный короткий смешок, с которым Фаунд обычно начинает разговоры с Тэйкеном.       — В самом деле. Сапнап с Карлом не буянили?       — Пока нет, ведь не виделись ещё. Благо их распределили патрулировать в противоположных сторонах от северных границ. С тех пор как я ушёл с контрольной точки, они ещё не закончили, вероятно. Ближе к ночи точно узнаем, так?       — Наверное. Я думал, что ты слышал их вчерашний… эм… разговор.       — Да! Сегодня определённо что-то весёлое будет. — Джордж поднимает голову вверх, как будто пытается вспомнить что-то.       Дрим слегка поворачивает корпус тела в сторону собеседника. Хочется подарить брюнету улыбку, но каждый раз от этого его отгораживает тонкий слой керамики с застывшим на ней одним и тем же выражением, несмотря на то, какие эмоции переживал человек за ней.       Джордж повторяет то же самое. Он окидывает взглядом Тэйкена, немного задерживается на маске, даже не подозревая, что глаза напротив всё это время смотрят через потемневшие отверстия на его светлое лицо. Вдруг внимание падает на руку, что опёрлась чуть позади спины. Из-под рукава виднеется толстый слой бинтов. Фаунд резко изменяется в выражении лица:       — Дрим! Это что, новые бинты?! Где ты успел?! — притягивает на свою сторону опешившего друга и тут же задирает рукав до локтя. Всё то, чего он и боялся. Белые ленты бинтов плотно окутали кожу до предплечья.       — Ну… Никогда не знаешь, куда тебя потянут приключения. Это были лишь десяток зомби, пара эндермэнов… — Тэйкен чешет затылок через капюшон, после чего отмахивается.       — Ну зачем?.. Я же так волнуюсь за тебя.       — Пара дней, и всё пройдёт, ты же знаешь… Прости, — Дрим заключает ладонь Джорджа между своими двумя кистями рук, начиная от костяшек пальцев замотанных бинтами, — ты мне тоже очень дорог.       Джордж поднимает голову и смотрит в фарфоровые глаза. Давно знает, что ничего не увидит, но продолжает с надеждой вглядываться.       Лицо брюнета украшает грустная прощающая улыбка, такая редкая, что Дрим готов поклясться: он единственный, кто видел такие эмоции Фаунда. Они только для него.       В голове Джорджа не самыми лучшими воспоминаниями прошлого приходят времена, когда он, будучи подростком, с открытым интересом и даже с долей шутки, расспрашивал Дрима о его лице, просил снять маску, всячески подкалывал из-за его скрытности. Он оборачивается назад по временной нити и ему неприятно, даже, скорее противно вспоминать себя таким по отношению к другу, лучшему другу. Сейчас он вырос и давно принял Тэйкена таким, каким он выбрал быть. Джордж уважает решение его друга.       Но он стал замечать за собой в последнее время чрезмерную и неконтролируемую любопытность. Кто за маской? Шалость детства превратилась в томное раздумье взрослого человека. Может, он всё ещё ребёнок, только сильно изменившееся желание узнать запретное вновь крепчает. Размышления становятся всё тяжелее. Джордж стал задаваться вопросом: даже если он — лучший друг Дрима и знает каждую его привычку, каждую нотку в голосе, каждую полученную царапинку на доступных для обозрения участках тела, каждый лад настроения за маской лишь по малейшему движению, сможет ли он относится к нему так же, если узнает то, кто за маской? Сделает ли его другим человеком в воображении Джорджа, если он увидит лицо? И последнее, наверное, самое таинственное, но и самое очевидное, — как выглядит его лучший друг? Такое необъяснимое желание узнать правду растёт из близости с этим человеком. Это желание мучает Джорджа уже много времени, с тех пор как он понял, что полное уважение прав самого дорогого ему человека смешалось с детским любопытством и ещё с чем-то, чего сам Фаунд объяснить не может.       Он смотрит в несимметрично высверленные затемнённые отверстия. Изменился ли Дрим за всё это время?       Порыв ветра разом сдувает капюшон с головы Тэйкена. Джордж по привычке опускает и отворачивает голову, чтобы дать время накинуть капюшон обратно. Он уже видел ранее всё, что скрывал элемент толстовки, но когда понял, что младшему некомфортно (хоть сам Дрим не говорил об этом), молча старался как можно меньше и реже попадать в такие случайные моменты глазами на него.       Руки, которые грели кисть, вопреки тому, чтобы уже давно и быстро накинуть капюшон, чуть сильнее сжались вокруг ладони Фаунда, на мгновение надавив указательными пальцами. Такое действие невыразимо сильно удивило брюнета, и он вздрогнул, прежде чем поддался внутренним желаниям и посмотрел уже на давно забытые в памяти волосы, уши, шею, чуть видную линию нижней челюсти. Брови чуть сдвинулись к переносице и поднялись, глаза с долей непонимания оглядывали голову Тэйкена, с лица мгновенно спала улыбка.       — Джордж, я… — руки вновь сжались, уже сильнее, после среди тысячи исходов, которые успел прокрутить Фаунд в своей голове за пару секунд, следует самый неожиданный из всех: его берут за запястья и трясущимися ладонями подносят их к маске.       С детским любопытством Фаунд впервые прикасается к загадочной части образа его друга, за которой скрываются все его размышления последних нескольких месяцев. Он так близко, но в любой момент может стать невозвратно далеко от разгадки, поэтому лишь нерешительно смотрит в белую керамику. На месте правой щеки пошла трещина, на виске уже старая с ниточкой земли в ней. Раньше Джордж считал, что у Дрима много таких масок. Но сейчас он вспоминает исторические отпечатки на керамике, которые запомнились ещё с давних времён, когда они сражались впервые и осваивали новые территории. Она всё та же, родная, но такая чужая. Почему вещь может быть дорогой, но одновременно отталкивающей? Джорджа грызёт это желание узнать, что за слоем керамики, сильнее чем когда-либо.        С приходом доступности ремешка для тонких длинных пальцев Фаунда приходит и мысль о следующих действиях. За секунду надежду в выражении лица сменяет страх, неуверенность, забота, закомплексованность, смущение, и, в конце концов, полная потерянность. Он не знает, что делать, но хочет что-то делать больше, чем когда-либо. Ему же ведь ничего не препятствует, правда? Тэйкен сейчас показывает слабость единственному человеку в мире, которому он готов полностью довериться. Единственному. Джордж — особенный… для него.        Подушечки пальцев медленно нащупывают металлический и холодный замок-застёжку где-то посередине длины всего ремешка. Хоть и не видно, механизм понятен. Вдруг, ладони вновь накрывают чужие, и Джордж вздрагивает. Он прислушивается к каждому звуку за маской. Дрима слегка трясёт, и переключатель в голове как по команде сменяет режим работы на заботу, смущённо пряча желания в глубинах воображения.       — Дрим, всё… окей? — брюнет говорит тихо, как будто боится любым дуновением разорвать хрупкую нить доверия с человеком перед ним. Молчание, изредка прерываемое коротким пением карастелей где-то очень далеко, повисло густым туманом вокруг, делая Фаунда неуверенным в каждой вещи, которая сейчас происходит. Это чувствуется так… интимно?       — Джордж… — Дрим однократно мотает головой, опускает её, но потом сжимает пальцы брюнета между своими и в порыве смешанных чувств отстраняет их от застёжки, прижимает к груди и лепечет, — о, боже мой. Прости, прости, прости… прости, пожалуйста, прости. Прости меня, я…       И замолкает, не найдя, чего ответить. Наверное, хуже всего он чувствует себя именно сейчас, а не когда выходил после битвы с окровавленными по локоть руками или после недельных трудов в изучении местности и подземных шахт, возвращался домой.       — Ох… — голос Фаунда ломается. Его взгляд падает на свои руки, он виновато щурится.       — Прости, Джордж, я дурак… Прости, — руки брюнета освобождают, и младший легко накидывает капюшон, после нескольких секунд тяжёлого молчания продолжает, склонив голову вниз, — мне… очень сложно. Когда-нибудь, обещаю.       Фаунд понимающе кивает и сглатывает ком, подступивший к горлу. В глазах и ноздрях немного щиплет, и он проводит рукой по лицу, смахивая горечь. Самый дорогой человек в мире сейчас так близко, но невообразимо далеко из-за обрушившихся желаний. Зачем он сделал это?       Солнце начинает заходить за горизонт, хоть небо уже давно окрасилось в вечернюю палитру. Стайка сереньких птиц пролетает над друзьями в сторону леса, возвращая в реальный мир своим настойчивым чириканьем. Эти пять минут неминуемого молчания длятся, кажется, целую вечность, каждая новая секунда давит со всех сторон вязкой массой вины. Где-то больно в груди.       — Я… принёс тебе немного тыквенного пирога. Оставил с утра, думал, что тебе нужно немного подкрепиться, — наконец нарушает тишину Фаунд.       Парень поворачивается и тут же вынимает из сумки несколько завёрнутых в пергамент кусочков, неуверенно протягивая два Дриму. Рука касается другой подушечкой пальцев, немного поглаживает, лишь потом принимает еду. Шепчет виновато «спасибо», отворачивается, как и всегда, по движению руки, как раньше замечал брюнет, приподнимает маску ориентировочно до носа. Джордж тоже отворачивается, но в этот раз резко, сверля взглядом землю. Он чувствует себя каким-то подавленным, но вопреки противоречивым мыслям в голове крутится одна фраза, которая оставляет тёплую надежду:

«Когда-нибудь, обещаю.»