Зло

Зло сделало шаг — прекрасно. Теперь наш черёд.

The Meto

Дио входит в дом невероятно рассерженным. Ярость скрежещет в груди, опаляет лицо, разбегается по всему телу дрожью. В коридоре он сгибается пополам. Перед глазами — мутная темнота. Дыхание перехватило, будто врезали в солнечное сплетение. Это, видимо, тоже следствие ярости. С ним порой такое случается: когда долго сдерживаешь гнев, он начинает биться в висках, пока пространство не проплывёт и не почернеет. — Мастер Дио, что с вами? — подлетает к нему дворецкий. — Я помогу! — Не стоит, — Дио распрямляется и с улыбкой отстраняет от себя слугу. — Я в порядке. Просто голова закружилась. Дворецкий смотрит с волнением. Будто на лице Дио проступила какая-то страшная надпись. Дио спешит отвернуться, идёт к лестнице на второй этаж. В спину прилетает: — Через полчаса ужин. Вот ведь чёрт, ему не хочется есть, не хочется никого видеть и слышать. Почему он непременно должен там присутствовать каждый поганый день? Вести слащавые беседы с недоумком ДжоДжо и его нелепым отцом. — Спасибо большое, — отвечает Дио, — я обязательно буду. Его раздражает всё. Запахи поднимают тошноту со дна желудка. Звуки отдаются болью под черепом. Но хуже всего — этот яркий закатный свет. Глаза щиплет, как от мыла. Приходится тереть их до слёз, до чёрно-лиловых пятен вместо зрения. — Дио! ДжоДжо больно в него врезается. Спускался по лестнице, читая на ходу. У Дио дрожат губы от злости. В таком состоянии пугающе трудно контролировать эмоции. — Смотреть перед собой — очень важный навык, — улыбается он, брезгливо обходя ДжоДжо. — Едва с ног меня не сшиб. — Прости, пожалуйста, — тот примирительно гладит его плечо. По телу проносится рой ледяных мурашек. — Ты только пришёл? Опять весь вечер гулял с той девочкой? — Угадал. Было небольшое свидание. — И как прошло? ДжоДжо смотрит безмятежно и весело. Хорошее у тебя настроение, да, ДжоДжо? А вот у меня плохое. «Та девочка» не легла под меня, сбежала в самый последний момент. Я, конечно, её поймаю и проучу, но это будет потом, а сейчас я ужасно зол. Впрочем, ты, наверное, другое услышать хочешь. Дио улыбается через силу. Что-нибудь о том, как мы подержались за руки, полюбовались пейзажем и сердечко на дереве выцарапали. Ты в свои шестнадцать вряд ли в курсе, чем на самом деле занимаются с женщинами. Иначе тебе бы совести не хватило спрашивать о моих свиданиях, отстающий ты в развитии кусок дерьма! Единственное, что спасает Дио от произнесения этих слов — приступ кашля, причём унять его не получается, он бьёт по лёгким, заставляя сгибаться, неловко шарить по карманам в поисках платка, прижимать его к лицу, виновато улыбаться встревоженным глазам напротив. — Дио, — весёлость ДжоДжо как рукой сняло, — ты выглядишь неважно. Последние дни тебе нездоровится… — Немного простыл, — заявляет Дио, содрогаясь от одной только мысли о заботе и любви, которые ДжоДжо может опрокинуть на «больного сводного братика». — Не обращай внимания. Увидимся за ужином! Он взбегает по лестнице прежде, чем ДжоДжо успевает ещё что-нибудь сказать. В спальне кровать призывно щерится. Дио чувствует: если ляжет в неё, к ужину не спустится. Да что такое? Он ослабляет воротник, расстёгивает жилет. Пару дней назад с ним что-то случилось — замёрз или под дождь попал, он не помнит, не привык обращать внимание. С тех пор бьёт дрожь на жаре, а в прохладе выступает пот, и этот кашель аж до удушья… Странно. У него никогда не болят ни зубы, ни голова, ничего, на что жалуется изнеженная аристократия. Там, откуда он родом, или умираешь во младенчестве, или становишься невосприимчив к мелким недугам. Он всегда сносил простуды, даже не замечая, а сегодня ту девку догнать не смог — дыхание сбилось и в глазах потемнело. Дио смотрит на себя в зеркало. Соберись! Ты не старик и не тщедушная баба! — Дио. ДжоДжо стучится в дверь, очень хочется сказать ему, чтоб проваливал, но кашель бьёт под дых, от него сводит мышцы пресса, в нём тонут даже собственные мысли. — Я не расслышал, позволяешь ли ты войти, извини меня, — ДжоДжо заглядывает в комнату. — Хотел спросить: может, тебе прилечь? Я попрошу, чтобы тебе подали ужин в комнату. Да чего ты пристал? Почему именно сейчас? В перерывах между кашлем Дио даже благодушную мину скорчить не успевает. — Позволь мне, — ДжоДжо подходит возмутительно близко, льнёт, как девица за поцелуем. Дио бы отстранился, да ему некуда, он упёрся спиной в комод. Прохладная ладонь вспрыгивает ему на щёку и спешно ползёт на лоб. — У тебя жар, — ДжоДжо смотрит с тем же неприятным волнением, что и дворецкий несколько минут назад. Будто читает в лице Дио нечто разоблачительное. «Что это может быть? — лихорадочно интересуется Дио. — Что они все видят во мне?» — Сильный жар. Тебе нужно прилечь. Прошу тебя. И без тебя знаю, мысленно шипит Дио, пока проворные руки стаскивают с него отяжелевшую одежду. Знаю, но не могу признать. Не верю, что это происходит с моим телом. — Ты так не любишь никого беспокоить, — ворчит ДжоДжо, когда кровать уже поглотила Дио и одеяло удушающе обняло грудную клетку. — Довёл себя до жуткой лихорадки. — ДжоДжо… — Дио ловит его оголённое запястье. — Спасибо. Ты очень добр ко мне. — Брось, — ДжоДжо, явно смущённый, отводит взгляд. — Я ничего особенного не делаю. Дио смыкает веки под убаюкивающий скрип закрывающейся двери, но покой его длится недолго. Закатное солнце режет даже закрытые глаза. Зашторить бы окна так, чтобы непроницаемостью не уступали бетонным стенам. Вот только Дио не может встать. Тело стало неподъёмным и как будто неуправляемым. Каждый вздох даётся с трудом сквозь боль. Ладно, минут через пять стемнеет, утешает он себя. Это вынужденность смиренно чего-то ждать заставляет осознать своё положение. Оно хуже некуда. К такому Дио не готовился даже в самых мрачных своих фантазиях. Его организм дал какой-то серьёзный сбой, и теперь он в физической зависимости от Джостаров. В очередной раз униженный их милостью. Бедный сирота, которого лелеяли и выхаживали. Он вздрагивает от этой мысли и просыпается. За окном темно. В комнате горит маленький светильник. На прикроватном столике возникли графин с водой, стакан и какие-то склянки. Сброшенную одежду, похоже, убрали в шкаф. Прислуга заходила. В коридоре нарастает звук шагов. Это к нему, понимает Дио в неудовольствии. И это ДжоДжо. — Ты вовремя проснулся, — ДжоДжо входит с подносом.— Мы послали за доктором. Обычно он не ездит так поздно, но мы очень попросили. — Будет неловко, когда он скажет, что завтра всё пройдёт, — кривит губы Дио. Он понимает, что выдаёт желаемое за действительное. Ему очень плохо. Он не помнит, чтобы когда-нибудь так болел. Разве что в глубоком детстве, ещё при матери. Наверное, она смотрела на него этими же глазами, ласковыми и подбадривающими, а в глубине скрывающими мучительное волнение. Дио мотает головой, отбрасывая внезапную тоску. Не смей раскисать и скучать по матери. — Мне нравится твой настрой, — улыбается ДжоДжо. — Тебе суп сварили. Ещё тёплый. Он присаживается на край кровати и протягивает миску с дымящейся жижей. — Может, я бифштекс хотел, — хмурится Дио, не в силах сдержать капризного тона в голосе. — Я сейчас попрошу!.. — Просто шутка, — Дио ловит его, уже вскочившего, за край пиджака. — На самом деле я ничего не хочу. Извинись за меня на кухне. — Нет, — ДжоДжо упрямо сводит брови, — тебе нужно поесть. Питание важно для выздоровления, я читал. Давай хотя бы немного. Ложка тычется Дио в губы, в зубы. Да, именно этого он и опасался. ДжоДжо очень хочется поиграть в заботливого братика. Ему прежде не выпадала такая возможность. Дио лучше него во всём — ни тему сложную объяснить, ни приём боевой показать, ни поддержать в трудную минуту. Теперь, когда Дио официально в положении больного, ДжоДжо проявит всю свою дурь. — Я же сказал… не буду. Пока он произносит это, уже проглатывает две ложки. Тело идёт дрожью от ярости. Ещё немного, и он врежет ДжоДжо из самых последних сил, он уже вскидывает руку… — Мальчики, — в комнату заглядывает Джордж Джостар. ДжоДжо раболепно к нему оборачивается. Дио вдруг приходит в голову беспомощная идея — со слезами в голосе закричать: «Он меня заставляет есть! Скажите ему!..» Он ненавидит выглядеть смешным даже в своей голове, но похоже, всё стремительнее теряет контроль над разумом. Попытка заговорить оборачивается судорожным кашлем и отражается трагической тревогой на лице Джостара Старшего. — Дио, мне так жаль. Как ты себя чувствуешь? Он подходит ближе, Дио ёрзает на постели. Загнанным в угол и запертым в клетке — вот, как он себя чувствует. Болезнь лишает его собственной территории. В его комнату врываются без стука, на кровать садятся без спроса, а он даже возразить не может, не может перестать кашлять, не может найти платок, ДжоДжо суёт ему свой. — Не надо, лорд Джостар, — просит Дио, выставив перед собой руку. — Это наверняка заразно, а у вас плохое здоровье. Не хочу, чтобы вы болели, да и ДжоДжо тоже. — Не волнуйся за меня! — тотчас отзывается ДжоДжо. Сколько раз за сегодняшний вечер они попросили друг друга не волноваться, не беспокоиться и не тревожиться? У Дио желудок сводит от этой приторности. Из дрожи бросает в жар. Голова разрывается до звона в ушах, комната кружится, будто он жутко пьян. — Доктор уже едет, — говорит Джордж Джостар. — Мы можем что-нибудь сделать для тебя сейчас? «Оставить в покое!» — мысленно орёт Дио, но в уважительной форме никак не сформулирует. Его отвлекает булькающая у горла тошнота. В самом деле, будто пьян. Предметы поплыли, звуки давят. — Я всё пытаюсь уговорить его поесть, но… Ложка снова возле его лица. От куриного запаха пищевод идёт спазмами. При старшем Джостаре нельзя ни врезать ДжоДжо, ни выругаться. Дио вжимается в спинку кровати и прикрывает ладонью рот. — Ты что, не видишь? — повышает голос Джордж Джостар. — Он не хочет. Оставь его. ДжоДжо отстраняется вместе со своей тошнотворной ложкой, но уже поздно. Содержимое желудка Дио хлещет Джостарам под ноги. В этот миг Дио думает, что убьёт их намного раньше, чем запланировал. В этот миг он не против умереть сам. Виноватые причитания и сочувственные охи льются на него липкой слизью. Его рвёт во второй раз — наверное, от отвращения. Почему-то на Джорджа Джостара он злится куда сильнее, чем на ДжоДжо. Он теряет к нему последнюю снисходительность. Будь он, Дио, на месте Джостара, он бы вышвырнул за порог это зловонное тело, а не звал бы горничную прибрать за ним. Почему, видя Дио в таком состоянии, он лишь гладит его по голове? Ни брезгливости, ни раздражения. Почему? Дио было бы легче, если бы его избили. — Почему? — шепчет он ссохшимися губами. — Я же вам даже не настоящий сын. Рискуя всем, он выходит из роли, роняет маску и просит о том же Джостара. Но тот, похоже, не оценил жеста. — Ты о чём, Дио? Дио отворачивается к стене. Лихорадка берёт над ним верх. Застилает глаза, тянет в беспамятство. Становится плевать на снующих по комнате людей, на ледяную тряпку на лбу, на доктора, который обращается с ним, как ребёнок с дворовым котом. Лезет в рот и в глаза, тычет в грудь холодным стетоскопом, выстукивает, выслушивает. —  Пока сложно сказать. Болезнь может отступить или осложниться. Надо наблюдать. То есть ты понятия не имеешь, сколько я проведу в таком положении? — безмолвно уточняет Дио. Он чувствует, как жар внутри него набирает силу, становится обжигающим, плавит кости и мышцы. — От всего сердца благодарю вас, — истекает патокой старший Джостар. — Вы приехали так поздно, буквально ночью. Пожалуйста, — он подзывает дворецкого, — заплатите двойной гонорар. Из комнаты все выходят, только Джостар почему-то остаётся. На стул не садится, так и стоит над постелью, смотрит сверху вниз жалостливыми глазами. — Ты скоро поправишься, — произносит он полушёпотом. — У тебя будет лучшее лечение. — Спасибо, лорд Джостар, — отзывается Дио.— Извините, что из-за меня столько хлопот. — Никаких хлопот. Я рад заботиться о тебе. ДжоДжо тоже часто болеет и ни о чём таком не беспокоится. — Но я же не ДжоДжо, — вырывается у Дио сквозь сдавленную улыбку. Джостар наклоняется к нему ближе. — Ты член нашей семьи. У тебя нет причин думать о себе иначе. — Я и не думаю. Просто знаю своё место. Я член вашей семьи, но на самом деле — беспризорный ребёнок, которого подобрали из жалости. — Дио! — Джостар распахивает глаза. — Не поймите меня неправильно, — Дио приподнимается на кровати. Ледяной компресс падает с головы. Боль во всём теле такая, что приходится на мгновение стиснуть челюсти. — Мне до сих пор страшно думать о нищете, из которой вы меня вытащили. Я очень благодарен. И мне неловко требовать чего-то ещё. — Это у тебя из-за жара такие мысли. Джостар подбирает компресс, смачивает ещё раз, но отжать почему-то не додумывается — сразу плюхает на Дио. Капли бегут по лицу, затекают в уши, вымачивают сорочку. — Извините, если сказал что-то не то. Джостар гладит его по голове. — Ты хороший мальчик, Дио, — говорит он. Пару секунд молчит, а потом повторяет, будто не найдя других слов: — Ты хороший мальчик. Дио доверчиво, как котёнок, прикрывает глаза под его рукой. «Клянусь, однажды мы поменяемся местами, — обещает он, заходясь кашлем и бессильно откидываясь на подушку. — У лицемерия тоже есть предел, какая-то черта, заступив за которую даже прожжённый обманщик чувствует себя плохо. Сейчас ты подвёл меня к ней, Джостар. Я никогда этого не забуду. Я за всё тебе отплачу». «Ты хороший мальчик, Дио, — повторяется внутри него всю ночь. — Ты хороший мальчик, и я люблю тебя». Слова звучат голосом матери. Дио хочет их выгнать, мотает головой, но они бегают под черепом, как тараканы. Заткнёшь один источник — открывается десяток других. Дио понимает: нет ничего удивительного в том, что ему вспоминается мать. Пока была жива, она заботилась о нём, как Джостары, а перед смертью лежала в полубреду, как он сейчас. Глупая женщина, говорит ей Дио. Тебя давным-давно нет, ты понятия не имеешь, какой я. «Ты хороший мальчик. И я люблю тебя». Он ворочается с боку на бок, надеется провалиться в сон и избавиться от её голоса. Но во сне становится ещё хуже. Он видит её. Чувствует, как она держит его на руках. Дио помнит своё детство с очень ранних лет. Возможно, это одна из главных его проблем. Он помнит время, когда мать говорила ему: «Ты хороший мальчик», и он ей верил. Она говорила: «Я люблю тебя», и он жаждал этих слов вновь. Ты очень глупая и жалкая женщина, повторяет Дио, стоя перед ней взрослый. Презрение изобразить не получается, вместо него — сердобольная снисходительность. Ты должна была быть сильнее. Будь я тебе дорог, ты бы не дала меня в обиду, а себя — тем более. Ты знала, как я к тебе привязан. Знала, как мне больно смотреть на то, что он с тобой делает. Чёрт возьми! Ты знала, что без тебя я не могу жить! «Ты хороший мальчик, Дио. И я люблю тебя». Он был ничтожеством, убогой скотиной. Хитрый, но умным точно не назовёшь. Тебе не стыдно, что он свёл тебя в могилу? Разделаться с ним смог даже ребёнок. Я смог. Поблагодари меня. Почувствуй себя отмщённой! Мать смотрит печальным и кротким взглядом. Хочешь сказать, я поступил плохо?! Не смей! Убирайся! Она тянет к нему руки. Не хочу тебя! Он у неё в объятиях. Обхватил за тёплую шею и щекой жмётся. Ему года три. Тело так замёрзло, что даже дрожь не бьёт, а голова раскалённая, от каждого кашля вздрагивает. — Что он у тебя дохает? — орёт этот ублюдок с опухшей рожей. — Я спать хочу! Заткни его! — Дарио, он болен, — отвечает мать. Она качает Дио на руках, ходит с ним из угла в угол по тёмной комнате. Только к кровати отца не приближается. — Болен, значит пусть сдохнет. Нахрена он нужен такой? Придуши его. Кашель рвёт горло. Дио знает: нужно перестать — чтобы мама не пострадала, но он не может, пока не может, ещё не может защитить её. А потом — не успеет. — Ты не должен так говорить о своём единственном сыне! — взывает мать. У неё правильная речь, без трущобных просторечий и пришепётываний. — Вот если я тебя сейчас трахну, то, может, и перестану так говорить. Давай посмотрим? Иди сюда! — Дио, — шепчет мать, поднося ему ко рту кружку с тёплой водой, — утром я найду для тебя лекарство. А сейчас, пожалуйста, постарайся заснуть. — Иди сюда, сучка! А не то придушу твоего выблядка! Она оставляет его и идёт на другую половину комнаты, в темноту. Она всегда шла к нему, всегда, всегда, всегда — ненавижу тебя! — всегда. Она думала, что защищает Дио. «Ты хороший мальчик. И я люблю тебя». Лучше бы любила себя, недалёкая ты, грязная баба. Самое раннее воспоминание Дио связано с ненавистью. Все последующие тоже, чего уж там. Он выучился ненавидеть прежде, чем говорить. Он мечтал убить отца, сколько себя помнил. Джостаров, так обожающих играть с ним в семью, он тоже убьёт. Иногда ему приходится давить в себе желание сделать это немедленно, но здесь нет никакой связи с прошлым. По крайней мере, Дио предпочитает так думать. Он — не жертва обстоятельств или других людей. Такие версии по нраву сентиментальным соплежуям вроде Джостаров. Их хлебом не корми, дай развести патетику. Ну а Дио просто с самого детства сделал свой выбор. Осмыслил то, на что многим другим не хватает и целой жизни. — Да? Ну и что ты там такое осмыслил? Поделись со мной, — отец держит его за шкирку. Окрылён этой бешеной силой пьяниц, вливших в себя много, но не чрезмерно. — Тебе так нравится думать, что ты сам себя сделал. Меня ты считаешь раздражающим препятствием. Но давай откровенно: благодаря кому ты здесь? Это я направил тебя в дом Джостаров. Это я дал тебе волю к жизни и талант дурачить людей! Ты гордишься, что избавился от меня. Думаешь, что свободен. Только ты кое-что путаешь, мальчик мой. Твоя мать закончилась после смерти, потому что ты ничего от неё не взял. А я продолжаю жить и всегда буду с тобой. Потому что я — лучшее, что есть в тебе.

***

—  Заткнись! — вскрикивает Дио. — Не смей! Иначе я тебя во второй раз!.. —  Что во второй раз? — спрашивает ДжоДжо. Он понятия не имеет, зачем задаёт вопросы. Дио в бреду и не узнаёт его, даже когда приоткрывает глаза. ДжоДжо этой ночью заснуть не может. Думал читать, но и читать не может. Ненужная книга оставлена на полу. Он сидит возле Дио. Вдруг ему что потребуется? —  Я никогда об этом не жалел и не пожалею! Дио очень зол и напуган. ДжоДжо ничего не может для него сделать. Только ловить его беспокойные руки, когда он вот-вот врежет себе в лицо, да менять компресс, от которого всё равно никакого толку. Не верится, что Дио так плохо. ДжоДжо никогда не видел его больным. Пару раз Дио получал травмы, но они заживали быстрее, чем он обращал на них внимание. Раны его перерождались в гордые шрамы, не чета этим розовеньким полосочкам, которые остаются на коже ДжоДжо. Дио вообще лучше него во всём. Когда-то ДжоДжо это угнетало, но теперь радует — потому что заставляет стремиться к росту. До появления Дио он был один, сам в себе, не знал, что в нём хорошо и плохо, а теперь, постоянно наблюдая чужой пример, он действительно развивается. Причём не только умственно и физически. У Дио можно заимствовать трудолюбие, жизнерадостность, тактичность и внимательность. А его потрясающее умение находить подход к людям? Если бы ДжоДжо хоть на четверть этим владел… — Я и не знал, что так сильно к тебе привязан, — вздыхает ДжоДжо, убирая слипшиеся волосы со лба Дио. Вот только непростая это привязанность. В ней примесь страха и заскорузлой злости. То, что случилось с Эриной и Дэнни, червоточиной пульсирует в душе. Оно там всегда, даже в самые безоблачные моменты. Даже сейчас, когда Дио едва дышит и весь дрожит, ДжоДжо хранит на него обиду. Они говорили на эту тему, но легче не стало — лишь хуже. Дио признал свои ошибки и объяснился: он ужасно перенервничал, попав в их роскошный дом, боялся, что над ним будут издеваться из-за происхождения, а агрессия была единственным известным ему способом проявить себя. Он даже извинился — с присущим ему горделивым достоинством, без сентиментальности, немногословно: «Прости, ДжоДжо. Я знаю, что сделал тебе очень больно». Тогда ДжоДжо показалось, что в его голосе действительно звучало раскаяние, но, возможно, он просто услышал то, что хотел услышать. Как бы там ни было, с тех пор у него не осталось причин не уважать Дио. А значит, его обида нелегальна. Уже непонятно, кто больший злодей — натворивший глупостей или не способный эти глупости отпустить. ДжоДжо признал бы себя злодеем, он был бы рад понять, что проблема в нём. Вот только ощущение обмана не отступает. Будь Дио хоть самым испуганным сиротой на свете, всё внутри ДжоДжо щерится и шипит, когда он подходит близко. Он ждёт предательства. Боится доверять ему сокровенное. Одна из причин, по которой он так внимательно следит за Дио и стремится его догнать, — страх пропустить удар. Дио вздрагивает и со стоном отползает на другой край кровати, будто рядом с ним враг, а не член семьи. Его лицо, всегда казавшееся ДжоДжо хладнокровным и хищным, сейчас выглядит совсем детским. «Ну не чувствует же он моих мыслей?» — думает ДжоДжо. Ему становится стыдно. Он не честен с Дио. Не может дать ему искренней дружбы. Не может выразить открытую враждебность. Всё, что остаётся, — ежедневное лицемерие, тревога и груз вины. «Я так благодарен, что ты делаешь меня сильнее, Дио! Будь ты проклят за то, что разрушил мою спокойную жизнь!» ДжоДжо сидит до самого рассвета, вглядывается в Дио, вслушивается в дыхание, дающееся ему с таким трудом. Жизнь будто спрашивает: «Что для тебя важнее: детские обиды, за которые давным-давно извинились, или живой человек, пусть недобрый и нелюбимый?» К своему безмерному ужасу, ДжоДжо не сразу даёт ответ.

***

Дио просыпается от боли в глазах. Поганое солнце заполонило всю комнату. Первый порыв — вскочить и зашторить окна, но получается лишь неуклюже ворочаться. Он как будто не спал ни секунды. Тело стало ещё слабее, в мыслях — месиво. Дио накрывает подушкой голову, натягивает одеяло. Заснуть бы снова, но в горле так сухо, и кашель так душит, надо хотя бы налить воды. Он протягивает руку к стакану на тумбочке, действует на ощупь, глаза открыть больно. Стакан выскальзывает, падает, звенит. На шум прибегает горничная. — Мастер Дио, вы очнулись! Я позову ДжоДжо. — Это ещё зачем? — Он за вас очень переживает. — Лучше шторы задвинь. Его просьбу расслышать не успевают. ДжоДжо врывается, лезет обниматься, можно чувствовать, как колотится его сердце под одеждой. Они будто не виделись несколько месяцев. — Дио, я так рад! — Шторы, — шепчет Дио сквозь зубы ему в плечо. — Сомкни, пожалуйста. ДжоДжо тотчас в другом конце комнаты. Он проворнее любого слуги. — Вот так? — Конечно, нет! — Дио злится сильнее, чем обычно может себе позволить. — Плотнее! Да не так! У тебя вообще есть мозги? С третьего раза ДжоДжо справляется. Свет затаился на полу под шторами. Если не смотреть туда, будет сносно. — Прости, что накричал, — Дио прячет лицо в ладонях, чтобы ДжоДжо не видел, как он кривится от отвращения, произнося эти слова. — Не знаю, что на меня нашло. — Ничего страшного. В болезни у нас портится характер. Ругайся на меня сколько угодно, только выздоравливай поскорее. Улыбка ДжоДжо идёт рябью, как вода на ветру. Глаза влажно поблёскивают в полумраке. Он весь какой-то помятый и взъерошенный. — Ты спал вообще? — спрашивает Дио. ДжоДжо переминается с ноги на ногу. Не решается сесть, хотя стул прямо перед ним. Видимо, боится быть надоедливым. — Да, прилёг на пару часов, когда рассвело. — А до этого что делал? — С тобой был. — Зачем? Горничная приносит новый стакан, собирается налить в него из графина, но ДжоДжо её опережает. Сам даёт Дио воды, пока та сметает осколки. — Я беспокоился. Сначала просто хотел убедиться, что всё в порядке, но ты так много говорил… Я не смог тебя оставить. — Говорил? — Дио прижимает стакан к губам. Руки задрожали, и тело пошло ознобом. — Что я говорил? — Что-то про второй раз, — ДжоДжо жмёт плечами. — И что ты ни о чём не жалеешь. — Бессмыслица. Зря ты так перепугался. Жар у всех бывает. На самом деле смысл ему открылся предельно ясный. Оттого и страшно. Даже вздрогнул, когда горничная, уходя, прикрыла за собой дверь. Дио не помнит подобных слов — ни во сне, ни, тем более, в бреду — но ассоциации они вызвали однозначные. Этой ночью он едва не поведал ДжоДжо о том, что убил своего отца. А может, поведал, просто тот ничего не понял. — Наверное, ты прав, — ДжоДжо неуверенно улыбается. — Извини, если смутил. — Попроси для меня завтрак, и я всё прощу. Дио взмахивает рукой в сторону двери. ДжоДжо намёк считывает. Идёт к выходу, но на пороге останавливается с виноватым видом. — Я даже не спросил… ты как вообще? Тебе лучше? — Намного лучше, — уверяет Дио, хотя чувствует: кровь как отлила от лица, так и не возвращалась. Наверное, сейчас он ужасно бледен. — Впадать в беспамятство я больше не планирую. Но беспамятство сильнее него. Оно подкрадывается сразу после завтрака, тянет в сон, сознание крутится каруселью, всё смешивается, летит ошмётками, кричит на разные голоса. «Нельзя, — говорит себе Дио. — Если я расскажу… это будет конец». А не вслух ли сейчас звучало? И был ли здесь кто-нибудь? Тревога комкается в лёгких, хлещет наружу кашлем. К нему обращаются, но Дио не может ответить. Опасается отвечать. Сцепляет зубы. Он пытается понять, который час, но вместо этого теряет счёт дням. Иногда он чувствует, как холодные капли с компресса текут за уши, а в остальное время — будто валится глубоко под толщу воды.

***

Доктор опять приезжает ночью. Отец хотел дождаться рассвета, но сам же не выдержал. — …ничего не ест и не пьёт, — бормочет он, таща доктора за рукав в комнату Дио. В рукаве с треском лопается нитка, доктор хмурится, но отец не замечает. Он забыл о манерах. — Его пытались поить, но он не смог глотать. Эти слова бьют ДжоДжо под дых. Странно, он ведь сам видел, как Дио метался, захлёбываясь. Он сам вытер ему рот и шею. Но всё это было будто бы в полусне, будто не совсем с ним. Теперь, когда он услышал, а не увидел, рассудок очистился. Дио действительно очень плох. Мысль такая тяжёлая, что ДжоДжо не может долго её выдерживать. Отрицание вновь накрывает тёмным покровом, кутает в нереальность происходящего. — В сознание не приходит совсем? — спрашивает доктор возле постели Дио. — Приходил два дня назад! — отвечает ДжоДжо, почти выкрикивая. — Мы говорили. Он сказал, ему лучше. Сказал, что… Не планирует впадать в беспамятство. Дио, как это понимать? Неужели даже сейчас ты исполняешь какой-то план? Играешься со мной? Со всеми нами. Да как ты смеешь? Пожалуйста, пусть это будет так. Прошу тебя. Я всё тебе прощу. Делай со мной что угодно, только начни глотать воду и не мучай других людей. Я на это согласен! Всегда был согласен! ДжоДжо несколько раз кивает самому себе, не замечая ни обращённых к нему взглядов, ни того, что не окончил фразу. Доктор считает пульс Дио. В запястье найти не может, тянется к шее. Дио взбесится, схвати его кто за шею. ДжоДжо так хорошо от этой фантазии. Ожидание агрессии от Дио — кто мог думать, что однажды оно станет благословенным? Но Дио не реагирует. Ни на прикосновение к шее пальцами, ни на прикосновение к груди стетоскопом. Даже когда его грубо ворочают, то стаскивая, то натягивая сорочку, он остаётся невозмутим. Доктор выходит из комнаты. Целую вечность протирает очки, ещё дольше — пишет в блокнот. У ДжоДжо во рту столько слюны, будто он курил трубку. — Я вам скажу прямо: прогноз плохой.

***

Это именно погружение, а не падение. Звуков нет, пошевелиться не получается. Каждый раз, открывая глаза, Дио один в непроглядной тьме. Его будто похоронили. Получается, он в гробу? Тонет в гробу. Движется ко дну океана. Откуда тут океан? Дио никогда даже не был у океана. Какая разница? Он опустится на дно в своём гробу, и никто не будет о нём знать. Никто его не услышит. Он переждёт здесь всё. Но сколько ждать? И как вернуться назад? Получится ли вернуться? Вопросы из полусонного интереса перерастают в беспокойство, но ещё не успевают дойти до паники, когда появляется голос. — Ты страдаешь. Ты заперт здесь. Звук идёт сверху, будто кто-то стоит над Дио. — Я тоже страдал. Я тоже был заперт на дне океана. Дио хочется затаиться. Он задерживает дыхание. Тяжёлый удар прилетает по крышке гроба. Со второго — она ломается. Её убирают в сторону. Дио ощущает чьё-то присутствие, но не видит ничего, кроме темноты. — Твоё тело тебя подводит. Я знаю, каково это. Иди ко мне. Я кое-что тебе расскажу. В любое другое время Дио бы заявил, что ему неинтересно пустословие. Кто вообще смеет с ним фамильярничать? Но он лишь хватается за протянутую руку. Его тянут вверх, он послушно поднимается на ноги, переступает через гроб. Встаёт напротив… Дио не знает, как его описать. При виде одного лишь силуэта мучительный страх накатывает волной, ворочается в желудке. Подобного Дио никогда прежде не испытывал. Никогда прежде ужас не брал над ним верх настолько, чтобы хотеть бежать, но быть не в силах пошевелиться. — Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Дио верит. У него нет выбора. Если продолжит думать о том, насколько этот человек опасен, то сойдёт с ума от страха. Лучше уж считать, что перед ним партнёр или приятель. Дио делает шаг ближе, прищуривается в попытке разглядеть собеседника, но видит лишь контур одежды, пышные волосы и крупные браслеты на обеих руках. — Ты… не такой, как я, — губы дрожат, язык спотыкается, говорить получается только медленно, а иначе начнёт заикаться. — Чувствуешь? — голос становится улыбающимся. — Ты прав. Но и с тобой мы очень похожи. Это я тоже чувствую, безмолвно отзывается Дио. Я как будто перед родственником стою. Но ещё и перед чем-то… нечеловеческим. Не призрак — более живое. И по сравнению с людьми более…  — Совершенное, — вслух продолжает голос. — Ты прав. Я не болею и не вижу кошмаров. Мне не нужно ни перед кем пресмыкаться, чтобы заполучить их мизерные богатства. Я и тебя могу таким сделать. Я дам тебе неуязвимое тело, а твои переживания о прошлом утоплю в океане. Ты сможешь оживлять мёртвых, превращать людей в своих рабов, брать что угодно, когда захочется. Тебе больше не придётся притворяться и бить себя по рукам. Ты станешь самим собой. — Звучит хорошо, — признаёт Дио. Дрожь прошла, и речь больше не прерывается. — Только я ведь буду должен тебе что-то взамен? — Сущий пустяк. Не умри от этой болезни. — Что? Дио цепенеет. — Я умираю? ДжоДжо отшатывается, а потом, будто преодолев неверие, приближается вновь. — Нет, конечно, не умираешь. Он врёт, понимает Дио. Это видно по его осунувшемуся лицу, несчастным глазам, не способным посмотреть на собеседника. Даже выглядит ДжоДжо неаккуратно: рубашка измята — похоже, он спит прямо в ней, грязные волосы слиплись и висят паклями, ногти сгрызены до розовых подушек. То ли он никуда не выходит, то ли не в состоянии думать о внешности. — Что ты здесь делаешь? — Одеяло принёс, — ДжоДжо смотрит растеряно и тревожно, будто его застали на месте преступления, — из своей комнаты. Теплее ничего не смог найти. Дио лишь теперь замечает, что укрыт двумя одеялами. Причём укрыт основательно, почти запеленован. — Это, конечно, мило, но под чем будешь спать ты? На губах ДжоДжо – странная страдальческая улыбка. — Мне не нужно. На улице очень жарко. — Жарко, говоришь?.. Дио до дрожи холодно. Он пальцев своих не чувствует. Сквозь расщелину в шторах пробивается летний свет. В полумраке комнаты он кажется чужеродным, даже враждебным. — Сомкнуть? — догадывается ДжоДжо. — Спасибо, — Дио вздыхает. Этот вздох даётся ему с трудом и отзывается таким головокружением, что, даже лёжа в постели, он лишается равновесия. Тело дезориентировано ёрзает — как повернуться, чтобы перестать падать? ДжоДжо стоит, бессильно заломив руки. Явно хочет помочь, но не понимает, что ему сделать. Хочет что-нибудь сказать, но молчит. Это отчаяние в его лице… Им бы умыться, как живой водой. Это невероятное опустошение, измождённость духовная и физическая, Дио мечтал увидеть их столько лет. Правда, не при таких обстоятельствах. Жизнь иронична. — Возьми себя в руки, ДжоДжо. Смотреть не могу на твоё скорбное лицо. Вопреки своим словам он смотрит в упор. Нужно хорошенько налюбоваться и навсегда запомнить. — Прости, — ДжоДжо отворачивается. — Я просто трус и эгоист. — Это почему же? — Трус – потому что не могу прекратить бояться. О чём бы ни думал, чем бы ни был занят, всё время возвращаюсь к своему страху. А эгоист, потому что мой страх связан с тем, как плохо будет мне, хотя я вовсе не пострадаю. — Давай откровенно, — Дио улыбается краем рта. — Ты боишься, что я умру? — Нет! — ДжоДжо вздрагивает. — Этого не будет! Нечего даже и обсуждать! — Боишься, — заключает Дио. — Ну и дурак же ты. Мою смерть тебе стоило бы отмечать как праздник. Я ведь уничтожить тебя хочу. А всё, что у тебя есть, забрать себе. — Что? — синие глаза ДжоДжо распахиваются. — Ты серьёзно? Дио прикусывает губу. Он сказал это вслух. Сам не понял, как, но выдал всё как на духу, глядя в сострадательное лицо. — Но почему, Дио? Мы же одна семья, у тебя всё есть, твоя жизнь ничем не хуже моей. Дио... — влага трясётся в глазах ДжоДжо, — чего тебе не хватает? — Почему мне непременно должно чего-то не хватать? — Дио оскаливается, ярость бьёт по груди раскалённым молотом. — Я просто хочу получить всё! Мне недостаточно стоять с тобой вровень! Я не собираюсь ничем делиться с тобой! — Но мне казалось, мы... Мы не враги. — Нет, мы не враги! Ты не достоин так зваться! — Дио кричит. Его даже кашель не прерывает. — Я тебя попросту презираю! Ты для меня омерзительнее блевотины! ДжоДжо встаёт. Что он собирается сделать? Расскажет отцу, и Дио сейчас же вышвырнут? А может, впадёт в бешенство и размолотит его в кровавое мясо? Дио смотрит с мазохистским интересом. Что ты будешь делать, ДжоДжо? Ну же, что? Сделай хоть что-нибудь. Ждать невыносимо. И эти твои глаза… Дио подскакивает, хватая ртом воздух. ДжоДжо гладит его по плечу. — Тише, тише. Похоже, ты увидел дурной сон. — Я… — выговаривает Дио сквозь удушающие спазмы в горле, — что-то сказал тебе, пока спал? Или перед этим. — Нет, а что? Дио мотает головой и медленно выдыхает, чувствуя, как ослабевает дрожь. — Ты так боишься проговориться о чём-то, — шепчет ДжоДжо. — Мне очень жаль тебя. — Да, сейчас я в довольно жалком положении. Дио пытается улыбнуться. — Не только сейчас, — мотает головой ДжоДжо. — Мне всегда было тебя жаль. Дио смотрит ему в глаза, в успокаивающее тепло синей гуаши. — ДжоДжо, я не совсем понимаю. — Тебе намного тяжелее, чем всем нам. Мы-то искренне тебя любим. Наши чувства просты, и их легко проявлять. Нам не трудно быть вежливыми с тобой, радоваться за тебя, терпеть или прощать. А вот ты ненавидишь нас. И мне страшно представить, сколько сил ты тратишь на притворство. Как тяжело тебе искать способы выплеснуть гнев. Когда остаёшься один, ты испытываешь облегчение или страх? — ДжоДжо делает паузу, но не ждёт ответа. — Твой страх, должно быть, такой изматывающий. Да, кивает Дио, я действительно очень устал. Возможно, потому мой организм и не выдерживает. Побороть болезнь и то не может. Всё это так красиво накладывается на обещание человека из темноты. Тебе больше не придётся притворяться и бить себя по рукам. Ты станешь самим собой. Он не подскакивает и не издаёт ни звука. Тело и разум размякли от непрерывного жара. Найти бы силы удержать глаза открытыми. Горничная выжимает над тазиком полотенце. — Позови ДжоДжо. Он готов к любому исходу. Даже к тому, что никогда не вырвется из снов во сне. ДжоДжо вбегает в комнату. — Спасибо, что сразу послал за мной! Я дождаться не мог, когда ты очнёшься. — ДжоДжо, скажи мне правду, — Дио даже не пытается сохранять голос спокойным. Мышцы напряглись, словно перед дракой. — Я говорил тебе что-нибудь ужасное? — Нет, никогда. Никогда? У кого-то явно проблемы с памятью. — О чём мы с тобой разговаривали в последний раз? — Сегодня? Дай вспомнить… Ты спросил, почему я считаю себя трусом и эгоистом. Я начал объяснять. Дио облизывает ссохшиеся губы. — И что я ответил? — Ты не ответил, — ДжоДжо улыбается. — Ты заснул на середине моего монолога. — Сам спросил и сразу же заснул? — Дио тянет расхохотаться, но получается лишь скорчится от боли в груди и кашля. — Я худший собеседник на свете! — Ну, — жмёт плечами ДжоДжо, — я бы тоже заснул, если бы со стороны своё нытьё слушал. — Мне приснилось, что я очень оскорбил тебя, — делится Дио, чтобы не выглядеть слишком уж странным в своей истеричной радости. — Всё, что я сказал, было полным бредом, но казалось, ты никогда меня не простишь. — Не хочу быть персонажем твоих кошмаров, — ДжоДжо берёт из тазика брошенное горничной полотенце, выжимает, но на лоб Дио не кладёт. Откидывает тяжеловесные одеяла и прижимает полотенце к его шее. — Давай договоримся: пока болеешь, я не обижусь ни по какой причине. Даже если услышу, что ты ненавидишь меня и хочешь убить. Вместо того чтобы усмехнуться, Дио панически закусывает губу. Есть в тебе какая-то прозорливость, ДжоДжо. Ты как сомнамбула с пистолетом. Тело, измученное лихорадкой, тянется к руке с полотенцем. Влага смягчает липкий жар. Дио расстёгивает сорочку, приглашая ДжоДжо спуститься ниже. Не то чтобы ты меня привлекаешь, сводный братишка, но я понимаю, почему некоторые девки хотят лечь под тебя, а не под меня. Ты был бы нежен с ними. Внимателен. Ты бы спрашивал: «Тебе нравится? Могу я продолжить?» Слащавые белокурые принцессы мечтали бы о таких любовниках, как ты, не будь им совестно мечтать о любовниках. Я противоположен этому. Я их бью, затыкаю им пасти. В какой-то момент вспоминаю, что похож этим на отца, и становлюсь ещё злее, бью сильнее. Пожалуй, у тебя есть всё то, чего нет у меня. Оттого мне и интересно… ДжоДжо, как было бы здорово, родись ты девушкой. Ну или я – девушкой. Какая разница? В обоих случаях я бы соблазнил тебя. Не было бы никакой вражды, никакого изматывающего соперничества. Одно сплошное «Ох, я всего лишь сирота из грязной трущобы. Тебе нужен кто-то более достойный…» Смешно, тошно, но я бы поиграл в это. Я бы поиграл в это с тобой даже при условии, что мы оба мужчины, ДжоДжо. Но ведь ты не поведёшься, бедный мой целомудренный джентльмен. Ты, наверное, вообще не в знаешь, что подобное существует на белом свете. Рука ДжоДжо останавливается внизу живота. Дио накрывает её своей. — Ладно, всё, не смущай меня. Ни капли не смущён, и румянец его обманчив. — Здорово, что ты приободрился, — ДжоДжо сияет, любуясь, как он смеётся. А Дио пару минут назад любовался его отчаянием.

***

Зло. Так ДжоДжо назвал то, что сидит у Дио в груди. Он воображает это холодным, древним и золотисто-жёлтым. Оно не любит свет — оттого Дио стонет и отворачивается, если днём раздвигают шторы. Оно хочет Дио себе — оттого он всё реже приходит в чувства. — …уже даже кашлять не может, — объясняет доктор. — Не может освободиться от того, что его травит. Ему было бы лучше в больнице. — Я так не думаю, — возражает отец. — Какая бы судьба ни ждала Дио, комфортнее встретить её в своей постели, рядом с родными. Если больница может чем-то помочь, пусть переезжает в его комнату. Сколько это будет стоить? Слушая подобные разговоры, ДжоДжо воображает, как зло сжимает хватку крепче. Оно выглядит для ДжоДжо очеловеченным. Не похоже ни на кого конкретного, но в то же время будто давно знакомо. Иногда, оставаясь один на один с раскалённым и мокрым от холодного пота телом, ДжоДжо обращается ко злу. — Убирайся, — он надеется, что его слова проникнут сквозь грудную клетку Дио. — Он тебе не достанется. Я его тебе не отдам. Затем он встряхивает головой, промаргивается, трёт глаза, будто только что очнулся от сновидения. Удивляется самому себе. Я это что, на полном серьёзе? Вслух? В доме висит неестественная тишина. Звон посуды, топот ног, скрип дверей — всё смолкло. Слуги причитают при встрече с почтальоном или молочницей: «Наш мальчик Дио тяжело болен. Похоже, ему недолго осталось». Девчонки, с которыми Дио так нравилось проводить время, некоторое время ходили растерянные, а теперь вновь начали хохотать. Им легко забыться, беззлобно думает ДжоДжо. Кто не вызывает снисходительности, так это приятели Дио. Чем громче звучат слухи о его близкой смерти, тем бесстрашнее становятся их слова. — Дио Брандо вовсе не был самым сильным из нас, — услышал ДжоДжо на днях. — И смелостью особой не отличался. Он не стал отстаивать честь Дио, хотя тело так и рвалось в бой. Он решил впервые в жизни стать стукачом и передать Дио эти слова, когда тот поправится. Пусть сам разберётся с ними. Припечатает говорившего ботинком к земле и потребует: — Повтори. Все столпятся вокруг. Будут взывать: «Дио, остынь! Не надо!» Истекающий кровью мальчишка выкашляет: «Прости, пожалуйста». ДжоДжо представил всё это… И ему стало радостно. Прежде он ненавидел такие сцены. Осуждал Дио за страсть к насилию. Прежде он бы первый бросился остановить его. Но больше неважно, что он ненавидит или осуждает. Важно — чтобы Дио ещё хоть раз оттолкнул его со словами: «Не лезь, ДжоДжо! Это мои дела». ДжоДжо сжимает от бессилия кулаки. Зажмуривается, чтобы не проронить слёз. Он никогда не желал Дио смерти — это аморально. И всё же он бы соврал, если бы сказал, что не воображал, как Дио исчезает из их дома навсегда. Может, у него найдутся другие родственники. Или он сбежит. Или ещё какое-нибудь обстоятельство ампутирует Дио из их семьи, как гниющую, гноящуюся конечность. ДжоДжо понимает: это эгоистично — ставить себя в центр, когда страдает кто-то другой. Но мысли выворачиваются наизнанку. Если бы я был добрее к нему. Если бы я сразу его простил. — Оставь его в покое, — шепчет ДжоДжо в комнате Дио. Бессонница поднимает его с кровати и ведёт сюда каждую ночь. Самая отчаянная фантазия: Дио сейчас очнётся и выругается от неожиданности. «Ты что, совсем ополоумел, ДжоДжо? Нависать надо мной вот так?» Только Дио лишь сжимает челюсти. Его глаза быстро двигаются под опущенными веками. — Дио, — зовёт ДжоДжо, — не давай себя в обиду. Ты выстоишь. Ты сильный. А он врёт тебе. Зло всегда обманывает. ДжоДжо вздрагивает. Трясёт головой, промаргивается. Вновь очнулся от сновидения? Или в самом деле верит в жёлтое, холодное и древнее?

***

— Довольно нам прятаться в темноте. Пойдём прогуляемся. Дио всплывает то ли из сна, то ли из небытия. Тот (человек? Нет, его нельзя назвать человеком, поэтому просто тот) захлопывает книгу и вынимает руку из-под его головы. Дио лежал, прижавшись к нему, как ребёнок к матери. Сколько он так провёл? — Поднимайся, — рука в браслетах манит его за собой. Дио слезает с кровати. Он не нравится себе. Заторможенный, беспамятный, послушный, как марионетка. В любое другое время он бы разозлился — на себя и на того, кто сделал его таким, но здесь… Он теряет мысль раньше, чем что-то чувствует. Тот приглаживает ему волосы, распрямляет воротник рубашки. Дио не знает, забота это или демонстрация власти. Ему хочется сопротивляться, но мышцы одеревенели, даже лицо в раздражении не кривится. Они спускаются по лестнице. Откуда-то Дио знает всех людей, встречающих их внизу. Знает, что они сильные, но и вполовину не равны тому. Знает, что большинство из них преклоняется из страха, но некоторые — по-настоящему любят и готовы умереть, если потребуется. Они склоняют головы и расступаются. Сморщенная старуха шепчет: — Вы так хороши собой, лорд Дио… В следующий миг он на крыше дома. Шумный огромный город мерцает у ног. Это не Лондон, вообще не Англия. Пальмы колышут тяжёлыми листьями. Женщины ходят с обнажёнными ногами и спинами. Несутся невиданные машины. Играет музыка — Дио не знает, какой инструмент может так звучать. — Это всё будет твоим, — слышит он шёпот. — Мир будет твоим. Нужно лишь оказать мне одну крошечную услугу. Крошечную, эхом отзывается в ушах Дио. Ты хочешь мою жизнь. Это не крошечная услуга. Дио вскидывает голову и всматривается во тьму, заслоняющую лицо собеседника. — В чём дело? — спрашивает тот. — Дух захватывает? — Нет. Просто я, похоже, тебя… Узнал. Дио не успевает договорить. Всё вокруг внезапно вспыхивает и вспенивается. Его будто просвечивает насквозь. Глазок пробурился в пространстве и смотрит. — Смотрит… — шепчет Дио. — Смотрит старик. — Чувствуешь? — удивляется тот. — Пусть смотрит. Улыбнись для фото, помаши ручкой. Дио прячет лицо в ладонях. Голову жмёт тисками. В глаза будто светит несколько солнц. — Надо же, как тебе плохо, — слышит он равнодушный голос. — Наверное, потому что ты из другого… Дио сгибается пополам. Боль в голове такая невыносимая. Пространство накренилось, время перемешалось. Всё вокруг заволакивается тьмой, и больше нет ни города, ни крыши, ни собеседника с тенью вместо лица. А он всё ещё смотрит. Смотрит старик. Знакомый старик. Его имя… Нет, Дио не назовёт его имени. А вот фамилию… Смотрит. Смотрит старик. Дио может только застонать. Ему больно даже повернуть голову. Но он всё-таки очень рад проснуться в своей комнате. Рядом сидит Джордж Джостар, постаревший и выцветший. — Мальчик мой, — шепчет он, сжимая его руку под одеялом, — я знаю, что тебе плохо. Это из-за жара. Он никак не ослабевает. Но мы ищем средство. Скоро тебе станет легче. Потерпи. Дио делает вдох через боль и свист. Левая половина груди не поспевает за правой: медленнее поднимается, с опозданием выпускает воздух. — Лорд Джостар, — произносит он изменившимся, неузнаваемым голосом, — простите меня. Я теперь отстану по учёбе и не смогу вас порадовать. — Дио, — рука Джостара перемещается ему на голову, — единственное, чем ты можешь меня порадовать, это полностью выздороветь, понял? — Ага, — только и может выговорить Дио. — И честное слово, сынок, если ты не справишься, я накажу тебя. Никогда не наказывал, а теперь накажу. Узнаешь, какой я строгий. — Мне ДжоДжо рассказывал… Дио нравится эта беспечность. Он как будто вовсе не лежит при смерти, а кокетливо симулирует, чтобы прогулять школу. Тёплая рука шевелится в волосах, вырывая из полусна. — Прости меня, — вдруг говорит Джордж Джостар. — Это я во всём виноват. Дио в недоумении скашивает на него глаза. — Ты хворал несколько дней, прежде чем слечь. Я должен был обратить на это внимание. Я должен был вызвать врача раньше. Я мог бы всё предотвратить. — Это вряд ли, — возражает Дио. — Я бы отказался. Я слишком горд, чтобы принимать помощь. — Знаю, — улыбается Джостар с горечью. — Но я должен был настоять. Это долг родителя. Я часто вспоминаю, как ты сказал той ночью: «Я же вам даже не настоящий сын». Так вот, это не ты мне ненастоящий… Это я — ненастоящий отец. Дио качает головой. Зря ты пытаешься со мной это обсуждать, старик. Я понятия не имею, что такое настоящие родители и какие у них там долги. Мой отец пинал бы меня, как пса бездомного, если бы я заболел и доставил ему хлопот. — Я и мечтать не мог о лучшем отце, чем вы, лорд Джостар. Ну ладно, старик, так уж и быть, обмен. Я облегчу твоё чувство вины, а ты дашь мне ещё одну небольшую иллюзию, будто я поправлюсь и вернусь к жизни. Джостар целует его в лоб. И, похоже, читает мысли. — По учёбе ты не отстанешь. ДжоДжо в последнее время ничего делает, как ни заставляй. Ты его ещё обгонишь. Дио удовлетворённо улыбается и прикрывает глаза. Притворяется задремавшим. Всё равно этот диалог лучше уже не станет. Сквозь закрытые веки он пытается увидеть те времена, когда занимался учёбой. Они кажутся далёкими, как детство с матерью, и примерно такими же недостижимыми. Тень опускается на лицо. Джостар вновь к нему наклоняется. Вновь целует в лоб, ещё нежнее и осторожнее, чем в первый раз. — Мы все тебя очень любим, — говорит он. Дио вдруг вспоминает «Декамерон» — итальянское произведение раннего Ренессанса, сборник новелл. В самой первой новелле речь идёт о каком-то мелком преступнике, ростовщике или разбойнике, чёрт бы с подробностями. Он остановился на ночёвку у случайного человека и неожиданно заболел. Вскоре стало ясно, что он умрёт. Приютивший его стал сокрушаться: «Когда я приведу тебе священника для последней исповеди, ты расскажешь ему о своих грехах, и весь город узнает (сатира на церковников и тайну исповеди), какой негодяй умер у меня дома. Позор падёт на мою семью!» Негодяй ему отвечает: «За то, что ты был добр ко мне, я защищу тебя от дурной славы. Зови священника и не бойся». Священник приходит, и преступник, напустив на себя трагический вид, со слезами принимается исповедоваться. Разумеется, он наврал с три короба, наплёл такого, от чего у порядочного человека язык бы отсох. Это была беспощадная клоунада. Но священник оказался наивным и впечатлительным. Он счёл преступника человеком Божиим, бросился рассказывать о нём всему городу… Когда негодяй умер, за его гробом шли толпами. Ему молились, ждали чудес от его мощей. И самое смешное — мощи правда чудотворили. Заканчивается новелла выводом: Бог настолько милосерден к верующим в Него, что даже когда те заблуждаются, не оставляет их без ответа. Оттого чудеса от мощей обманщика. Такая вот история пришла на ум. Почему она — из всего, что было прочитано? Дио показательно недоумевает перед самим собой, но в глубине души ему известен ответ. Умереть сейчас — самое доброе, что я могу сделать в жизни. Уйти, не причинив Джостарам вреда. Я обманщик, но для них не буду обманщиком. Для них я останусь просто несчастным юношей. Что-то подсказывает Дио: никогда больше это не будет возможно. Он не персонаж романтической сказки, где злодей преображается силой любви. Он родился, чтобы ненавидеть. Он всегда будет разрушать. Если выживет, то не оставит в покое Джостаров, а после них найдёт новых врагов и жертв. Сейчас — его единственный шанс сделать всё по-другому. Это, конечно, не так смешно, как чудотворения. И не так приятно, как завладеть наследством, но… Это ведь… неплохо? Из всего, что с ним могло бы произойти, это не самый худший вариант. В темноте на плечо опускается рука в браслетах. — Дио, ты не справляешься. — А ты ведёшь себя невежливо, — Дио передёргивает плечами. — Не хватай меня так, я тебе не прислуга. Длинные ногти крепче впиваются в кожу. Больно. — Я очень разочарован в тебе, Дио. Ты не выполняешь обещания. — Я не давал тебе обещаний. Сам вспомни. Я хоть раз согласился на условия? Я молчал, — Дио делает голос резким, но на самом деле тщательно подбирает слова. Он чует каждой клеткой тела: терпение собеседника на пределе. Любая неосторожность — и что-то произойдёт. — Как, по-твоему, я должен выжить? Это не волевое усилие. Думаешь, я не хочу спастись? — Думаю, ты выбрал неверную сторону. — Я не выбирал никаких сторон. Дио пригибается и отходит, всё-таки вынырнув из-под руки. — Нет, ты выбрал! Умереть в юности и остаться «приятным воспоминанием» для Джостаров. И это после всего, что я тебе показал? — Я ничего такого не выбирал! Дио вскрикивает — получается испуганно, а не злобно. Собеседник видит его насквозь. Знает его лучше, чем он сам. — Мне надоело искать к тебе подход. Ты меня раздражаешь. — Вот как, — Дио поднимает глаза, чтобы в очередной раз вглядеться в чёрную тень на месте лица, но она рассеялась. Перед ним его собственные черты, лишённые юношеской смазливости. — Не смог найти подход к самому себе. — Иронично, да? — оскаливаются в ответ. Он узнаёт этот элемент собственной мимики. Только таких острых нечеловеческих клыков у него нет. — Ничего особенного. Ты мне тоже не нравишься. Он пятится, с опозданием понимая, как малодушно всё это выглядит. Ему некуда бежать. Пространство замкнуто и враждебно. Одним шагом двойник уничтожает расстояние между ними. — Ошибаешься, — качает он головой, — я тебе обязательно понравлюсь. Когда ты будешь на моём месте. А вот ты из прошлого всегда будешь противен себе в настоящем. Сейчас тебе противен ты из детства, потом будет противен ты в юности. — Вот поэтому лучше умереть, чем отдать свою жизнь тебе, — заключает Дио. — Прервать этот круговорот. Двойник улыбается и пожимает плечами.  — К таким выводам ты пришёл? Ладно. После всего, что мы обсудили, ты должен понимать… Рука с чёрными ногтями хватает Дио за горло. Поднимает над полом. — До смерти замучить себя из прошлого будет наслаждением для меня. Дио брыкается, но не может ударить. Пытается разжать пальцы, но бесполезно. Жилы в шее стали каменными. Ни единый пузырёк воздуха не проходит. — Ты такой жалкий, — двойник кривит тёмные губы. — Предпочёл судьбу своей никчёмной матери. Но почему-то ослабляет хватку. Его пальцы мелко дрожат, ладонь выгибается, отстраняясь как можно дальше от кожи Дио. — Это ещё что? Очень интересно, — шепчет он, перехватывая Дио другой рукой. Ничерта тебе не интересно, думает Дио. Тебя жжёт от прикосновения ко мне. Ещё немного, и ты не выдержишь. Дотерпеть бы. Не потерять бы сознание. Рука разжимается. Дио падает на пол, торопится отползти. В стенах комнаты мечется нечеловеческий звук. Какое-то протяжное вампирское междометие. — Дио! — ДжоДжо убирает пальцы от его шеи. — Слава Богу! Ты как? Дио приподнимается на кровати, пытаясь откашляться сквозь ужасную боль в груди. В комнате задвинуты шторы. На полу осколки и перевёрнутый поднос. Наверное, ДжоДжо выронил, когда вошёл. — Что случилось? — спрашивает Дио. — Ты лежал как мёртвый! Я не мог поймать твоего дыхания! Хотел пульс проверить. Дио трогает неистово колотящуюся жилку в шее. — Ты коснулся меня, и это… ДжоДжо мечется над ним, заламывает руки и озирается. — Я сейчас пошлю за доктором. Что-то можно сделать. Наверняка можно. Они как-нибудь помогут тебе дышать. — Спокойно, — осаждает его Дио. — Никуда не ходи. Просто раздвинь шторы. — Что? — Раздвинь чёртовы шторы. Шире! Не оставь здесь ни единой тени! После панического осознания «УМИРАЮ», заслонившего собой все мысли и чувства, кажется, что сейчас разум кристально чист. Дио поднимается с постели. В мышцах — невероятная твёрдость, будто их не расплавлял жар и не атрофировала долгая неподвижность. — Дио, — сглатывает ДжоДжо, — что ты делаешь? Дио не знает. Просто не собирается сидеть на месте. Он выиграл немного времени. Наверное, до заката. Он бредёт к подоконнику, только по памяти видя, где он. В глазах смешались акварельные краски. — Он совершил очень много ошибок, ДжоДжо, и теперь не может выйти на свет. Он говорит, что ему везёт, но у него в прошлом – только неудачи и страдания. Он обманывает себя, чтобы не было слишком больно. Я не хочу повторять за ним. И трясущиеся лизоблюды мне не нужны. И тот старик всё время на меня смотрит… ДжоДжо замер посреди комнаты. Больше его глаз — только чёрные круги под ними. — Дио, — шепчет он, — я могу помочь тебе? В следующий миг — встряхивает головой, промаргивается, будто только что очнулся от сновидения. — То есть, я имею в виду... сейчас позову кого-нибудь. Ты только вернись в постель, пожалуйста. Дио смотрит на солнце. Глаза ссохлись, забыв моргать. Может, мне убить себя сейчас? Броситься в окно и приземлиться на голову. Нет. Слишком низко. Только кости переломаю. Лучше — острым предметом в шею. Попасть в артерию и быстро истечь кровью. Тогда я не достанусь ему. Как наивно, слышит Дио. Оглядывается. Так наивно и так бесполезно. — Нет! Сколько угодно можешь болтать, но здесь ты меня не достанешь. Это правда, я не могу выйти на солнце. Глаза Дио так распахнуты, что им больно. Взгляд бешено бегает, не в силах ни на чём сфокусироваться. Откуда звучит голос? Он где-то здесь. Очень близко. Но мне и не нужно никуда выходить. Я всегда с тобой. Прекрасно себя чувствую в непроглядной темноте твоего сердца. — Не может быть, — шепчет Дио. И падает лицом вниз. Приземляется не на пол — на всё ту же вытянутую руку, что держала его за горло под потолком. — Ты такой заносчивый, — с отвращением говорит двойник. — Неужели думаешь, что можешь скрыться от меня? Дио опускает взгляд, в неверии обнаруживая: рука пробила ему грудь, застыв далеко меж рёбрами. Он пытается закричать, но в горле лишь глухо булькает. — В чём дело? Боишься, что я вырву твоё гнилое сердечко? — пальцы двойника шевелятся, весело щекочут внутренности. Дио не должен быть жив сейчас, это очевидно. Но гнилое сердечко дрыгается. Он дышит. Чувствует свои руки и ноги. — Я понял, что должен сделать, — шепчет он мокрыми от крови губами. — Я убью тебя. И построю свою жизнь заново. Двойник тянет его ближе, толкает в плечо и отшвыривает назад. — Хочешь сразиться со мной? Хорошо, я в это поиграю. Дио приземляется ловко, сохраняет равновесие и группируется. Дыра в груди заливается кровью, всей ладони не хватит, чтобы её прикрыть. Оголённые зубья рёбер белеют сквозь темноту. Он сжимает кулак, занимает стойку — но смысл? Опыт дворовых драк здесь не пригодится. Что он может противопоставить неуязвимому существу, пребывающему вне времени и пространства? Он пытается сделать вдох, но вместо этого падает на колени. — Так слабо! Так слабо! Ты даже не стараешься! Если они с этим типом одно и то же, почему у Дио нет таких же сил? Их точно нет. Он искал их в себе. У него вообще нет никаких сил, даже самых обычных человеческих — чтобы встать. Он сцепляет зубы, на глазах выступают слёзы, волосы липнут к лицу. Что-то он может сделать. Наверняка может. Что-то придумать. Пусть нелепое. Или стыдное. Или глупое. Где-то достать силы. Одолжить. Украсть. Позвать на помощь? — Я до последнего в тебя верил, но бесполезно. Двойник стоит позади него. А ведь их разделяло метров двадцать. Откуда он взялся? — Ты как таракан, которого недостаточно придавили. Позвать на помощь, через силу возвращается к своим мыслям Дио. Но кого? Даже сейчас, в миллиметре от смерти, он уверяет себя, что позвать некого. У него нет близких — никогда не было. Дио, я могу помочь тебе? — спросил ДжоДжо. Что с того, что спросил? Что с того, что эту тварь обожгло болью, когда ДжоДжо до него дотронулся? Что с того, что ДжоДжо радуется, когда Дио хорошо, и места себе не находит, если плохо? — ДжоДжо! — кричит Дио, кожей чувствуя приближение смертельного удара. — ДжоДжо, помоги!

***

— Сожалею, — вздыхает доктор. — К этому всё шло. Если бы что-то могло помочь, оно бы уже подействовало. ДжоДжо роняет голову на скрещенные руки. Он сидит на коленях перед кроватью. Его трясёт. — Я оставлю вас, — доктор прикрывает за собой дверь. — ДжоДжо… Отец садится рядом, гладит по спине. ДжоДжо хочет спросить, зачем были нужны эти годы с Дио, если всё заканчивается так? Он не то чтобы никогда не задумывался о смерти, но, наверное, слишком много о ней не знал. Он не видел её неприглядную сторону. Его мать умерла при ужасных обстоятельствах и в очень молодом возрасте, но её гибель всегда казалась ДжоДжо героической, а оттого, помимо боли, вызывала и другие чувства: благодарность, гордость. Мама пожертвовала собой, прикрыв его в катастрофе. Это страшно, это горько, но это имеет смысл. Смерть Дио не такая. Она не о любви и не о геройстве. Она ничему не учит, не дарит веру в людей. Смерть Дио не оставит за собой ничего, кроме обиды на Бога, судьбу и жизнь. На всё это бессмысленно обижаться. Значит, и смерть Дио… ДжоДжо хочет спросить отца, как люди примиряются с бессмысленностью? Зачем люди вообще появляются на свет, если для большинства жизнь закончится бесславно и безобразно? ДжоДжо хочет много всего спросить, но заговорить не получается. Получается лишь заплакать. Отец обнимает его, качает, прижав к груди, как маленького. — Когда мы попали в ту аварию… нам помог обычный бедный человек, отец Дио. А теперь, когда Дио погибает, мы ничем не можем помочь ему. Я думаю, это несправедливо, ДжоДжо. Но мы должны быть стойкими... — ДжоДжо. Похоже на слуховую галлюцинацию. ДжоДжо смотрит на отца с немым вопросом: «Ты слышал?» Отец кивает. — ДжоДжо, помоги. ДжоДжо подаётся ближе к Дио. Разве мог он когда-нибудь полагать, что в свой последний час, сгорая от жара и задыхаясь, Дио будет звать его? Даже не просто звать, а просить о помощи. Его, ДжоДжо, от которого никогда не видел добра. «Я должен ответить ему что-нибудь успокаивающее, — наставляет самого себя ДжоДжо, сглатывая ком в горле. — Что-то вроде "Я здесь, Дио. Ни о чём не волнуйся"». Но вместо этого говорит: — Дио, как тебе помочь? — Дай мне всё, что у тебя есть. — Бери! —ДжоДжо сжимает его ладонь. — Бери что угодно! Хоть мою жизнь! — ДжоДжо, — осаждает его отец, — не поддавайся иллюзиям. Ты ни на что не можешь сейчас влиять. ДжоДжо стонет от неожиданной боли. Дио так крепко сжал его руку, что кажется, вот-вот сломает. Откуда у него столько сил? И что значит это выражение его лица? ДжоДжо видел у него такое лицо лишь однажды – когда Дио безнадёжно проигрывал ему в драке. С таким же яростным отчаянием он тогда схватил нож. Он хотел победы любой ценой. «Мы больше не противники, — думает ДжоДжо. — У нас общий враг. И я возьму его на себя насколько смогу».

***

Когда из его рук начинает литься яркий свет, Дио разворачивается к двойнику и направляет в него ослепительные лучи. Тот отскакивает во тьму. Вампирское ругательство на этот раз звучит сдавленно. Но в следующее мгновение превращается в заливистый смех. — Наконец-то ты хоть что-то выскреб! Но это так слабо, Дио! Слишком слабо и слишком медленно! Дио не верит ему. Он поднимается на ноги. Дыра в груди перестала кровоточить. Он выпускает лучи снова. Они не попадают в цель. Двойник всегда в противоположном углу. Его движения невозможно отследить. Он как будто вообще не двигается. Просто одно мгновение резко сменяется другим. — Я сделал тебе одолжение пару раз. Подставился, чтобы тебя раззадорить. Но больше не снизойду! Похоже, он не врёт. Иначе не объяснить происходящего. У Дио есть энергия, враждебная вампирскому естеству, но он обращается с ней как слепой. С чего бы? Несомненно, его двойник использует какой-то хитрый приём. — Вытащи из ДжоДжо что-нибудь новое, если хочешь ещё поиграть со мной! В голову прилетает удар такой силы, что Дио слышит, как его череп идёт трещинами. Он валится на пол, на вытянутую руку. Плечом теперь не пошевелить. Из носа льёт кровь. В горле пульсирует тошнота. Почему он всё ещё жив? И почему двойник, проводя атаку, не шелохнулся? Его руки оставались неподвижны, а ощущалось как огромный кулак в висок. — Обидно, да? Не увидел, чем я тебя ударил. Ни капли не стараешься! Дио вдруг понимает, что «издевательства», которые были ему обещаны, вовсе не подразумевали жестокие пытки. Происходящее сейчас — и есть издевательство. Атаки, которые не объяснить логикой. Постоянные намёки на что-то, что Дио — он чувствует! — способен понять, но не успевает, не получается, будто в последний момент вылетает из головы ключевое слово. Так он и умрёт: не от ран, а от истощения, с постыдной уверенностью, что ещё бы чуть-чуть — и всё было бы по-другому. — ДжоДжо, — шепчет Дио, сжимая свою руку так сильно, как только может. В этой руке зародилась энергия света, эта рука вытянет ещё что-нибудь, обязательно, несомненно, ДжоДжо даст ему, не пожалеет, не побоится, ДжоДжо поможет ему. — Мне нужно… не только всё, что у тебя есть, но и всё, что когда-либо будет. У тебя. От тебя. И после тебя. Тогда Дио наконец видит его. Огромное золотое чудовище прикрывает двойника полупрозрачной спиной. В следующий миг — заносит кулак над головой Дио. — Не смей! — выкрикивает он, выставляя перед ним свою крошечную исцарапанную в кровь руку. Но другая рука останавливает удар. Дио оборачивается и отшатывается в ужасе. Позади него — второе чудовище. Синее, черноволосое, откуда оно взялось? — Смотри-ка, — усмехается двойник, — кто-то пришёл тебя поддержать. Если бы он этого не сказал, Дио бы и не предположил, что это существо на его стороне. Да, оно заблокировало удар, но… Оно не принадлежит ДжоДжо. Энергетика совершенно другая. Каким образом оно хранит верность ДжоДжо? — Мне даже на секунду стало интересно, — усмехается двойник. — Используй своё новое оружие. — Чёрта с два я буду делать как ты советуешь, — шипит Дио. — Я хочу взять ещё. Как можно больше от ДжоДжо! Вопреки тому, что всё внутри него призывает к действию, Дио не двигается. Он не знает, как это получается, но, когда он думает о ДжоДжо, у него появляются силы. Они льются в него, словно в пустую ёмкость. Ему даже ничего делать не нужно — только просить и принимать. — Я хочу больше, — взывает Дио. — ДжоДжо, дай мне всё, что в тебе сокрыто. Дай мне даже то, чего у тебя никогда не будет. Раскрывая зажмуренные глаза, Дио видит, что появился ещё один. Он не похож на золотого и синего, он вообще другой, созидательный и целительный, он мог бы зарастить дыру у него меж рёбрами, склеить трещины в его разбитом черепе. — Хочешь сделать армию? — смеётся двойник. — Давай! Выпей ДжоДжо до дна! Дио больше не оборачивается, чтобы взглянуть на них. Он каким-то образом чувствует: их становится больше, разноцветных, особенных. У него даже близко таких не водится. Да и ДжоДжо никогда их не увидит. Но их много, они будут, от разных людей из разных времён и концов Земли. — Как тебе такое? — оскаливается Дио. — Подожди, и я их всех на тебя спущу! — Конечно, я подожду, — смеётся двойник. — Я ведь вовсе не могу убить тебя в любой момент. В щёку Дио вонзается чёрный коготь. Двойник стоит сзади, между ним и его армией. Как? Прямо сейчас — не секунду, не мгновение назад, а прямо сейчас — он был напротив. Свою последнюю фразу Дио произносил, глядя ему в глаза. Теперь двойник обнимает его за шею. Его смех, как ветер, ворошит волосы на затылке. — Тебе не показалось всё это странным? Сначала я прошу тебя выжить любой ценой. Потом сам пытаюсь убить. При этом мы с тобой — одно и то же. Дио расцепляет зубы, разжимает кулак и оборачивается к двойнику. Он нигде не видит золотого чудовища. Оно спряталось? Собирается атаковать неожиданно? Или не собирается атаковать совсем? — Что тебе нужно от меня? Дио бы не задавал этот вопрос, если бы был уверен, что победа за ним. Вот только двойник может убить его одним движением. Дио никогда не был в преимуществе. Двойник просто позволял ему тянуть силы из ДжоДжо. — Больше ничего. Я — вернее, ты — получил достаточно. Он улыбается, довольный и безмятежный. — Ты хотел, чтобы я выжил, — говорит Дио. — И заставил меня что-то сделать с ДжоДжо. Что именно? — Какая разница? Зачем беспокоиться о ДжоДжо? Придёт время, и ты возьмёшь у него гораздо больше, чем сейчас. Двойник встаёт вполоборота. Рубашка расстёгнута, с одного плеча и вовсе сползла. Дио видит толстый шрам вокруг его шеи. Опускает взгляд немного ниже и вздрагивает. Родимое пятно над лопаткой. У него нет такого родимого пятна. — Неудачник! — выплёвывает он со смесью отвращения и ужаса. — Не смог сберечь своё тело! — Сделай всё по-другому, — улыбается двойник. — Увидимся в зеркале. Дио помнит прикосновение к своему плечу — резкое, но почему-то неощутимое. Помнит, как его откинуло назад, а поверхность под ногами исчезла. Помнит, что ждал падения. Случилось ли оно — уже не знает. Он выпутывается из двух тяжёлых одеял и приподнимается на постели. В комнате темно и тихо. Шторы колышутся. ДжоДжо сидит на полу, головой упираясь в край матраса. Одна рука протянута к Дио. Заснул, пока страдал над его судьбой? — Эй, ДжоДжо, — Дио пытается звучать непринуждённо, но в груди колотится тревога. — ДжоДжо! — он обхватывает его вокруг торса, пальцами обвивает его запястье в поисках пульса, наклоняется ближе, выслушивая дыхание. — ДжоДжо, что ты тут забыл? Просыпайся. ДжоДжо! — Дио? — ДжоДжо открывает один глаз. — Ты в порядке? — В порядке. Выдох облегчения вырывается у обоих. — Я так боялся, что ты больше не очнёшься… Когда ты вскочил и стал метаться по комнате, я сказал себе: «Это всё». Я читал, что у больных в терминальной стадии иногда наступает короткое оживление, а сразу за ним... — Дурень ты, ДжоДжо. Это бывает только у чахоточных. Лучше вообще ничего не читать, чем как ты. Вместо знаний — помойка бессвязных фактов. — Да, — улыбается ДжоДжо. — Я себя переоценил. Или тебя — недо… Он встаёт, его тотчас ведёт в сторону. Ноги подгибаются. Дио подхватывает его и сажает на край кровати. — Что с тобой? — Не знаю, — ДжоДжо прячет лицо в ладонях. — Голова кружится. — Проводить до спальни? — Нет, не вздумай! Я едва успел тебя поймать этим вечером. Подожди немного, я приду в себя. Они сидят в молчании раздражающе долго. Небо за окном начинает голубеть. Ещё пара минут, и из-за горизонта покажется солнце. Сейчас, наверное, четвёртый час утра. — Ну как? — спрашивает Дио. — Прошло? ДжоДжо делает рывок вперёд, но вновь обваливается на перину. — Да уж. Не похоже, что ты куда-то сейчас дойдёшь. А свалишься — будет грохота. Всех перебудишь. — Отец разнервничается, — горько вздыхает ДжоДжо. — Залезай ко мне. Утром выясним, что с тобой. — Как-то это неловко. — Чего неловкого? Ты не барышня. Никто тебя не осудит за ночь со мной. — Дио… — ДжоДжо отводит взгляд, щёки розовеют. Неужели даже такая невинная шутка смущает джентльмена? — Спасибо. Второе одеяло как раз кстати. ДжоДжо накрывается практически с головой, обнимает одну из подушек. Дио ждёт, когда он отвернётся к стене, но вместо этого — ловит на себе его пристальный взгляд. — В чём дело? — Извини, это, наверное, глупо, но… Ты не помнишь, что с тобой происходило, пока ты бредил? — Полагаю, я бредил, — пожимает плечами Дио. — Нет. То есть, конечно, да. Я имел в виду — что тебе мерещилось? — Не помню, — честно говорит Дио. — А что? Я опять о чём-то странном болтал? Тело рефлекторно напрягается. Сердце набирает бешеный ритм. Рано расслабился. Если ДжоДжо догадался, что ты убил отца… Если кто-то, кроме него, услышал… — Не то чтобы странно, скорее — непонятно. Ты говорил, что не хочешь быть, как он. И что какой-то старик на тебя смотрит. А ещё просил раздвинуть все шторы. «На солнце они меня не достанут» или как-то так. Мне казалось, что ты… с кем-то сражаешься. — Может, кошмары видел, — предполагает Дио. Всё же ни о чём не проболтался. — А не помнишь, как позвал меня на помощь? — Ты спать, я так понимаю, не собираешься. — Извини, я знаю, это глупо. Я расскажу тебе одну вещь и больше не буду беспокоить, договорились? Может быть, ты всё-таки что-то вспомнишь, и станет понятнее. Этой ночью ты был очень плох. Доктор уже оставил нас попрощаться. И вдруг ты позвал меня, схватил за руку — невероятно крепко. Через некоторое время нам с отцом показалось, что тебе стало легче дышать, да и жар спадал. Доктор снова осмотрел тебя и сказал, что твоя жизнь вне опасности. Он был удивлён. Я попросил отца лечь спать. Ты всё держал мою руку под одеялом… — ДжоДжо облизывает губы и снижает голос до шёпота. — Когда остался один, я откинул одеяло. Хотел посмотреть, в порядке ли твоя рука… И, Дио… Я увидел, что твои пальцы проникли под мою кожу. Я этого не чувствовал, но они были внутри меня. Мои вены вздулись, а твои шевелились, словно живые. У меня закружилась голова, в глазах потемнело. Не знаю, заснул я или потерял сознание, но разбудил меня уже ты. Вытащи из ДжоДжо что-нибудь новое… Выпей ДжоДжо до дна! Дио не знает, чьи это слова и когда он их слышал. Не исключает даже, что воображение подбрасывает их ему просто так — разыгравшись из-за рассказа. Он прижимает ладонь ко лбу ДжоДжо и снисходительно усмехается. — Ну и кто из нас бредил, а? Говорил я тебе: не сиди всё время со мной. Похоже, ты подцепил от меня инфекцию. — Взял себе половину зла… Вполне возможно! ДжоДжо почему-то радуется. Его трясёт. На то может быть много причин: волнение, лихорадка, но Дио приходит на ум сравнение «как от кровопотери». — Доктор сколотит на нас состояние. Но это будет утром, а сейчас спи. И не бойся, пожалуйста, моих пальцев, они никуда тебе не проникнут. — Дио!.. ДжоДжо наконец в возмущении замолкает. На следующий день Дио выбирается из постели. Все умоляют его этого не делать, но он принимает ванну, облачается в свою лучшую одежду и выходит на прогулку. Его шатает от слабости. Он не может говорить длинные фразы. Задыхается, пройдя пару ступеней по лестнице. И всё же он не чувствовал себя так хорошо даже до болезни. Врачи выдвигают множество версий, почему ему внезапно стало лучше. Самая убедительная — нечеловеческое везение. Дио это устраивает. Иногда он задумывается о том, что рассказал ему ДжоДжо, и о словах, звучащих смутно знакомым голосом в памяти: «Вытащи из него что-нибудь новое… Выпей его до дна!» Почему он так волновался, когда проснулся? Чья рука толкнула его во тьму? Они с ДжоДжо это не обсуждают — только кашляют, как подыхающие собаки. Они оба исхудавшие, осунувшиеся, одежда висит на них, будто не по ним сшита. Дио всегда казался бледным на фоне ДжоДжо, но теперь у обоих кожа бумажно-белая. — А я думал, ночь в моих объятиях исцелит тебя, — шепчет Дио, подхватывая ДжоДжо в момент головокружения. — Не было никаких объятий! — возмущается тот. — Что ты плетёшь? Что на тебя нашло? — Просто давно не был на свидании… Забудь. Пойдём, я уложу тебя в постель. И супчиком покормлю. Досыта. Дио скалится, даже не пытаясь скрывать злорадство. ДжоДжо отводит взгляд. — Я очень виноват перед тобой. Пожалуйста, не мсти мне. — Буду, — уверяет Дио. Эта угроза не производит на ДжоДжо должного впечатления. У него вид победителя и настроение, которое не испортить недомоганием или нелепой шуткой. Дио бы удивился этому, если бы не чувствовал себя так же. Они будто дрались спина к спине. Вместе одолели неодолимое. «Я взял себе половину зла», сказал ДжоДжо то ли в бреду, то ли в полусне. Дио хочет спросить, а не правильнее ли будет — «взял на себя»? Но ни за что не спросит. Он помогает ДжоДжо раздеться, с необъяснимым волнением косясь на его родимое пятно. Неудачник! Не смог сберечь своё тело! — Не сиди тут со мной, — ДжоДжо вырывает его из странных воспоминаний. — Я знаю, что тебе опротивели четыре стены. — Ну уж нет, — Дио болтает ногами, оседлав прикроватный столик. — Я намереваюсь ночевать здесь, и плакать, и так смотреть на тебя, чтобы ты ни на секунду не забывал, что скоро откинешься. — Извини. Я, наверное, жутко раздражал тебя. — Это намёк, что я тебя сейчас раздражаю? — с уязвлённым видом Дио отстраняется от собеседника. Прикроватный столик опрокидывается под ним. — Нет, — ДжоДжо ловит Дио за одежду и помогает восстановить равновесие. — Это извинение. Я был несправедлив к тебе. Дио смотрит в его синие глаза, поблёскивающие от жара. Лихорадка развязывает язык не хуже бутылки виски, он знает на своём опыте. Выкатил тогда Джорджу Джостару жалобную речь о своём сиротстве. На кой чёрт и какого дьявола? — Не припомню, чтобы ты был несправедлив ко мне, — Дио поднимает прикроватный столик и пересаживается на постель к ДжоДжо. — Я этого не показывал. Я лицемер. Старался быть дружелюбным с тобой, но на самом деле я тебе не доверял. Если уж совсем честно, ты мне не нравился. Дио едва удерживается от хохота. Поймать ДжоДжо в колечко вины он никогда даже не рассчитывал. — Мне тяжело это принять, — отвечает он после долгого трагического молчания. — Я думал, мы друзья. Если не сказать, братья. — А я думал, ты меня ненавидишь, — усмехается ДжоДжо. От него веет жаром. Зрачки расширенные. Даже язык пьяненько заплетается. — Зря ты так, ДжоДжо. Я тебя очень люблю. Может, просто не умею показать это. — Ты простишь меня? — Мне нужно время. Дио поднимается и идёт к двери. — Пожалуйста, постарайся меня простить, — говорит ему в спину ДжоДжо. — Я ведь, как ты выразился, скоро откинусь. Считай это моей предсмертной исповедью! Да уж, конечно, думает Дио пару дней спустя. Предсмертная исповедь. Скоро откинешься. Будь это так, я бы тебя не только за всё простил, но и расцеловал. Болезнь у ДжоДжо протекает в лёгкой форме. Ни риска для жизни, ни надежды на осложнения. Лорд Джостар, правда, всё равно тревожится. Дио каждый день выделяет время, чтобы побыть с ним и успокоить. Выводит его от ДжоДжо, чтобы не заразился. Садится рядом, когда он в задумчивости. Выслушивает и заглядывает в глаза. Он не знает, какая в этом выгода, но почему-то чувствует, что плоды это принесёт. Он не ошибается. В один из вечеров Джостар вызывает его к себе. Показывает какие-то бумаги и прежде, чем Дио успевает хотя бы прочесть заглавие, объявляет: — Документы об усыновлении. Отныне ты не просто мальчик, которого я подобрал на улице. Ты мой сын и наследник наравне с ДжоДжо. Дио раскрывает рот, пятится к двери. Его глаза лишь один раз в жизни были так же широко, до боли распахнуты — когда он в бреду высматривал кого-то в своей спальне. — Нет, лорд Джостар… Зачем вы?.. Вам не следует. Мне ничего от вас не нужно. — Я знаю, что не нужно, Дио. Но я был бы подлецом, если бы этого не сделал. Ты мой сын, и я люблю тебя. Дио бросается ему в объятия, роняет парочку слёз ему на пиджак. — Я тоже люблю тебя, отец. Это слово даётся на удивление легко, правда послевкусие оставляет пренеприятнейшее. Весь следующий день Дио сам не свой. Он вымотан и растерян, сердце колотится, и бьёт дрожь, будто у него снова жар. Он лежит без сна до глубокой ночи, смотрит в потолок, видя перед глазами те документы. Он официально усыновлён. Радоваться бы, но ему так тревожно, что он не знает, куда себя деть. У него есть мысль, простая и короткая, она заполняет собой весь разум, её нельзя прогнать или отложить. Яд. Дио переворачивается на живот, накрывает голову подушкой. Не то чтобы он жаждет выбросить это слово, нет, говорит он себе, надо было давным-давно его вспомнить, но нельзя отдаваться идее безрассудно, нужно хорошенько прощупать почву. Впрочем, что там щупать? Его отношения с Джостарами никогда ещё не были настолько хорошими. Его никогда прежде так не любили. Ему не верили. Это даже не будет выглядеть подозрительно, если состояние ДжоДжо вдруг ухудшится. Дио периодически таскает ему лекарства, и тот принимает их без тени сомнения. Более того: он и камень съест, если это будет из рук Дио. — Но у меня нет яда, — одними губами произносит Дио, сам не зная, перед кем оправдывается. — Ехать в Лондон мне не по силам. Разве что через пару недель, но за это время ДжоДжо уже оправится. Вот и всё. Шанс упущен. А как хорошо могло бы сложиться. Дио спрыгивает с постели. С волнением смотрит в тёмные углы. Проходя мимо зеркала, не решается заглянуть в него. Он как будто ждёт, что кто-то появится, скажет что-то секретное, больно ткнёт в какую-то его слабость и разочарованно ухмыльнётся. — Я не виноват, что у меня нет яда, — шепчет Дио. — Это не слабость. А сам копается в своих вещах, разбирая такие места, о которых не вспоминал как сюда приехал. Когда белые свёртки всё-таки обнаруживаются, ему хочется рассмеяться и грязно выругаться. Наутро он едва на ногах держится, окончательно ослабевший из-за бессонницы. Он обычно не обращает внимания на своё самочувствие, даже после болезни не научился, но сегодня по несколько раз отмечает, как кружится голова, как болит в груди, как он устаёт от любого движения. У него совершенно нет желания лишний раз тащиться в комнату ДжоДжо. Но поднос дрожит в побелевших руках. Ядовитые свёртки жгут карман. Дио поднимается по лестнице, на каждой ступени простаивая по вечности. Если ДжоДжо умрёт, то велика вероятность, что и здоровье старшего Джостара подкосится. Этот человек до сих пор льёт слёзы по жене, погибшей шестнадцать лет назад. Долго он не протянет, похоронив сына. Таким образом, уже к совершеннолетию Дио может унаследовать поместье и состояние. Голова идёт кругом, перед глазами мутится. Цель ещё никогда не была так близко. Второго шанса избавиться от ДжоДжо не выпадет. Но яд слишком старый. Вдруг не подействует? Не подействует — не судьба. Это не значит, что нельзя попробовать. Но если не сумеешь подменять вовремя? А если твоего запаса недостаточно? Если кто-нибудь догадается? Дио хмурится. Такая вероятность очень мала! Он проходит мимо комнаты ДжоДжо и сворачивает к себе. Аккуратно ставит поднос на столик. И с размаху бьёт себя по лицу. Что тебе мешает, тупое ничтожество?! Жалкий ты слабак, хочешь упустить шанс?! Кожа полыхает от пощёчины. Дио опирается на подоконник, прижимаясь виском к стеклу. Около недели назад он стоял здесь в точно такой же позе и думал, как лучше убить себя. Он, Дио, собирался покончить с собой, а теперь даже не знает, почему. В памяти остался только давящий страх, глаза ДжоДжо, обведённые чёрными кругами бессонницы, и вопрос: «Дио, могу я тебе помочь?», прозвучавший так, будто речь шла не о бытовом принеси-подай, а о том, чтобы вступить в битву под его именем. Дио смахивает со лба испарину, медленно выдыхает, пытаясь отогнать дрожь. Глупо отрицать: с ним и ДжоДжо произошло что-то особенное, возможно, мистическое той ночью. ДжоДжо не понял, что это было, а он забыл, как забывают правильный ответ во время экзамена — чем отчаяннее ищешь, тем глубже нужная информация проваливается в памяти. Вместо фактов о том, что было, а чего не было, у него невменяемая фантазия, будто ДжоДжо отдал ему часть себя, сильную и живую, а себе забрал половину зла, и теперь они — не совсем раздельные. Потому так сложно отнести яд. Это не благодарность и не привязанность. Это малодушие. Боишься пораниться, ранив ДжоДжо. Это безумие. Отказаться от своих планов из-за того, что привиделось тебе в бреду. Дио отступает от подоконника. Идёт к зеркалу с таким волнением, будто там ему назначена встреча. Отражение блестит тёмными глазами, спрашивает: кого ты будешь видеть здесь, если сейчас откажешься убить ДжоДжо? Труса. Урода. Ты к этому готов? Каждый день вспоминать упущенную возможность и презирать себя? Думать, что тебе не следовало выживать, раз ты так безобразно слаб? — Это моё решение, — шепчет Дио. — И я буду нести за него ответственность. Ему хочется отрезать себе губы, выбить все зубы — за то, что смеют произносить подобное. А сердце радостно рвётся. Гнилое сердце. Дверь в комнату открывается. Сначала туда вползает ведро воды, а затем заглядывает горничная. — Мастер Дио! — она роняет тряпку от неожиданности. — Извините, я была уверена, что вас здесь нет, иначе бы постучалась. — Ничего страшного, — улыбается Дио. — Я как раз ухожу. Он бросает прощальный взгляд в зеркало. Отражение смотрит с вызовом и ухмылкой. Указывает глазами на ведро воды у него за спиной. Раз ты так серьёзен — уничтожь яд. Нет яда — нет и темы для обсуждения. Горничная выльет грязную воду, даже не заметив, что там на дне. Ты ведь хочешь пощадить ДжоДжо? Тогда кидай. ДжоДжо сидит полностью одетый, хмурится над какой-то книгой, кровать под ним заправлена. На столик с лекарствами он закинул ноги. Дио качает головой: столько суеты из-за вот этого? Тоже мне тяжело больной. Ничем не пробьёшь такого быка. Он прокашливается, привлекая к себе внимание. Всё-таки нужно куда-то поставить чёртов поднос. ДжоДжо смотрит на него весёлым взглядом, с опозданием догадываясь убрать ноги. — Что это у тебя? — он прикладывает ладонь к щеке. — Сходил на свидание? Дио невольно повторяет его движение. Кожа горит. Он мысленно выругивается. Кем надо быть, чтобы так долго смотреться в зеркало и не запомнить, что у тебя отпечаток пятерни на половину лица? И как смеет ДжоДжо, предполагать, что ему надавали пощёчин? — Нет, ДжоДжо, — он улыбается, силясь побороть раздражение. — Я решил, что пойду на свидание только с тобой. Если ты, конечно, выкарабкаешься. ДжоДжо смеётся и даже кашлем не заходится, везёт же ему. Дио до сих пор так не может. — Ради свидания с тобой я обязательно выкарабкаюсь! — Оу, — улыбка Дио превращается в кривую ухмылку. — Я не сказал, что это будет свидание со мной. Я имел в виду, что мы пойдём туда вместе. Ну знаешь, я с девушкой, ты с девушкой. Он внимательно всматривается в ДжоДжо. Тема девушек и свиданий может пробудить в нём воспоминания об Эрине, а вместе с ними — ярость, которая его так и не отпустила. — Вот как? Тогда извини, — похоже, ДжоДжо истолковал его напряжённый взгляд по-своему. — Я смутил тебя. — Нет. Меня не так-то легко смутить. Дио направляется к двери. Праздные разговоры тянут из него силы, да и ДжоДжо со своим довольным видом невыносим. Этого идиота, этого клоуна ты не смог… — А мне кажется, смутить тебя легче лёгкого, — прилетает с вызовом ему в спину. — Хочешь, сделаю это прямо сейчас? Мне приятно, что ты заботишься обо мне. Приносишь мне еду и лекарства по несколько раз в день. Ты очень славный. Дио оборачивается раньше, чем успевает это осмыслить. Рука защитно вскидывается, лицо опаляет жар. — Я вовсе не!.. Да с чего бы?.. ДжоДжо облизывается, смакуя свою победу. — Не обижайся. — Я не обижаюсь. Зачем держать зло на человека, которому недолго осталось? С этой многозначительной фразой Дио надеется наконец-то покинуть комнату, но, когда рука уже коснулась двери, в голову влетает подушка. Да так сильно, что Дио бьётся лбом о косяк. — Я не умираю! — бесится ДжоДжо. — Это мы ещё посмотрим. Дио поднимает подушку и с разбегу запрыгивает в кровать. Долго побеждать не получается, у соперника в разы больше сил, всё-таки он не лежал несколько недель при смерти. Дио рассчитывает, что ДжоДжо учтёт это при своих атаках, но не похоже. Лупит, продохнуть не позволяя. — Да как ты… смеешь? — Дио давится хриплым кашлем. В груди больно. Голова кружится от нехватки воздуха. Перед глазами темнеет. ДжоДжо бросает своё оружие. Видимо, решил перейти в рукопашный бой. Обхватывает его со спины, сжимает. Дио хмыкает: — Бесполезный приём. — Это не приём, — говорит ДжоДжо. — Это объятие. Дио, я вижу, что тебе плохо. «Спасибо, что заметил. Я едва дышу», хочет ответить Дио, но какая-то странная интонация в голосе ДжоДжо, намекает, что речь вовсе не о физическом. Разве может такое быть? Разве может ДжоДжо видеть, как внутри него горит язвой ненависть к себе за принятое решение? — Дио, — шепчет ДжоДжо ему в затылок, — я знаю, что ты сам себя ударил. Никто другой не посмел бы. И я знаю, как больно ты бьёшь. Не буду спрашивать, зачем ты это сделал, потому что ты всё равно не скажешь, но… — объятие сжимается крепче. — Просто имей в виду: что бы тебя ни терзало, что бы ни мучило, ты можешь рассчитывать на меня. Я буду с тобой. Дио вдруг вспоминает сложный и путаный отрывок сна. Он смотрит на себя почему-то со стороны: вот его золотые волосы, вот лицо с острыми чертами, жирный шрам вокруг шеи, к которому он привык, а над лопаткой — тёмная звезда, родимое пятно ДжоДжо. Бред, просто бред, но он пронзает до паники. Дио поворачивается к ДжоДжо, силясь сделать свою улыбку непринуждённой. — Я бы хотел ответить тем же, но это будет ложью. Самое честное, что я могу сказать: держись от меня подальше. Во мне сосредоточено зло. В следующий раз ты против него не выстоишь. ДжоДжо, всегда щедрый эмоции, смотрит ему в глаза без всякого удивления. — Я не боюсь зла. И стоять против него один не буду. Мы будем вдвоём. Ведь ты выбрал мою сторону, правда? — Я не… Дио накрывает ладонью рот. Всё это уже было. «Я не выбирал никаких сторон!» — закричал он, и ему ответили: «Нет, ты выбрал». Сейчас пространство сузится и сомкнётся, наполнится тьмой и превратится в гроб на дне океана. ДжоДжо сжимает его запястье, приводя в чувства. — Я знаю, оно тянет тебя к себе. Но мы вместе — такие сильные. Я уверен, всё это преодолимо. Дио высвобождает руку из его пальцев. — Ты можешь пострадать. — Иногда мне кажется, что это моя судьба, — жмёт плечами ДжоДжо. — Но спасибо за предупреждение. Ты очень милый, когда пытаешься защитить меня. — Я вовсе не!.. Дио спрыгивает с кровати. Под победный смех ДжоДжо спешит к двери. — Может, я и выбрал твою сторону, но всегда могу передумать! Пальцы гладят карман, обводя по контуру свёртки с ядом.