Глава восьмая. Запах лилии
7 марта 2022 г., 20:54
Якоб Шлосс уже слишком привык сидеть на своем кресле в Байрише Штатзайсенбаннен. Он имел дружков-муниципалов и, кажется, какого-то родственника в казначействе. Рядом с ним Сакс — просто выскочка. Пролетарий, отмывший несколько лет назад пачку облигаций — вот, что Шлосс о нем думал. Восемнадцать процентов, его писаная биржевыми вилами по воде доля! Да пусть хоть двадцать, хоть тридцать, хоть все оставшиеся сорок девять, что вне государственной ведомости. Пусть обложится их ценными бумагами весь. Пусть пошьет из них пиджак — не имеет значения.
Сакс носился за Шлоссом, как овчарка за нерадивым хозяином — озлобленный, но полный исполнительности.
— Я смотрю, у твоего друга дело не выгорело, — усмехнулся Якоб, рассматривая контракты с «Райнтхаллер Шталленверк». — Я бы даже сказал, оно прямо-таки подгорело.
Сакс лишь осклабился в ответ. К его неприятной ухмылке Шлосс привык и уже не записывал это в разряд оскорблений. Рабочая неделя подходила к концу, и любое выяснение отношений превращалось в полемику, без которой вполне можно было обойтись.
— Сроки я обозначил. Вы ведь не будете вменять мне в вину то, что должно быть сделано только к концу весны, неправда ли?
— К концу весны посмотрим, — равнодушно произнес Якоб и снял с крючковатого носа пенсне.
Его замечания, даже произнесенные добродушно, оставляли неприятный осадок.
— Послушай, Карл, — удивительно спокойным тоном продолжил он, — я не лезу в твои дела, но давно хотел сказать, что мне не слишком нравятся эти манипуляции в отношении линии Максимилиана. Буду откровенным, она не выдержит такой загрузки.
Шлосс был закостенелый кусок дерьма, которому претили вообще любые манипуляции. Это Карл мог бы заявить небезосновательно. Идеальный чинуша, с которым иметь дела не иначе как «удобненько». Престарелый имперец, размахивающий стопкой подплесневелых связей. Попросил власти, ему дали власти, лет эдак двадцать назад, а Шлосс никогда не отличался притязательностью. Покуда система работает — чудно!
Сакс не хотел максимального удобства всем возможным согражданам. Это как мечтать о мире во всем мире, нет, нет, это идиотически; Сакс желал влияния. Даже деньги не так дурманили его: он прежде прочего добивался своего имени в заголовках баварских газет. Священного трепета, испытываемого народом. Расширение транспортных развязок, безупречная логистика, отлаженная система почтового сообщения и тесная сеть дорог между регионами, — неужто в их богатой, выдающейся стране это звучит, как бред безумца? Случись война, генералы будут пожимать Карлу руку, а Виттельсбахи усадят жрать за одним столом, о!..
Шлосс смел не отдавать ему своего места. Его следовало бы вздернуть за то, что он смеет не отдавать Саксу своего места.
— Еще каких-то два года назад по направлению Мюнхен-Аугсбург ходил один пассажирский поезд раз в восемь дней, и никто с этим ничего не делал, герр Шлосс, — парировал Карл. — Теперь мы имеем три регулярных рейса в неделю, все согласно стандартам, отправления минута в минуту. Хотите, я пересчитаю вам, сколько мы с этого имеем?
— Ты очень внимателен в цифрах, я не буду спорить, — Якоб нацепил пенсне вновь и принялся заинтересованно копошиться в накладных, — Но ты здесь пока что чертовски недолго, а я работаю тут всю жизнь. Это сложный участок, Карл. Горы, для каждого маленького отрезка свой скоростной режим, малейшая ошибка, я повторяю это в тысячный раз, повторю в тысяча первый. Учитывай расходы на ремонт, которые возросли в полтора раза, с тех пор как ты…
Его руки слегка дергало из-за подагры.
— На одну целую и тридцать четыре сотых. Если бы я округлял так же грубо, как вы, у Байрише Штатзайсенбаннен были бы большие проблемы. Я увеличил доходность этой линии… Что ж, скажу так же примерно, по вашему принципу, я увеличил ее раза в три, и даже если вы дойдете до самого принца-регента, он вам ответит, что я прав.
Сакс отстаивал свои позиции весьма горячо. Он действительно знал толк в цифрах, ибо был финансистом по природе своей.
— За пять лет ты не понял здешней системы? — усмехнулся Шлосс саркастически.
— То, что мне приходится накидывать комиссию вашим чиновникам за каждую лишнюю шпалу? Увольте, я давно в этом разобрался.
Карл старался звучать нейтрально, особенно когда речь заходила о вещах, на которых он мог попасться сам. Но нейтральный тон ему плохо давался.
— Проволочки с этим перегоном не первый год тянутся. Я застал его реновацию двадцать с лишним лет назад, и обкатку застал, когда ты был еще школьником и к железной дороге отношения не имел никакого. У нас проблем на пол-Германии с ремонтом этой линии, с Аугсбургом и тамошними управленцами, а ты гонишь туда суммарно по пять-шесть восьмидесятитонных локомотивов в неделю!
— Я вовремя устраняю износ, если именно это вас смущает, — стиснув челюсти, процедил Сакс.
— Ты пользуешься подконтрольными тебе участками, словно можешь просчитать абсолютно все, но жизнь чуточку сложнее. Нужно оставлять больший запас. Либо мне придется настоять на том, чтобы отправить тебя лично в Аугсбург, и тогда…
Наставнический тон Шлосса было сложнее всего вытерпеть. Выглядел он при этом совершенно невинно и не повышал голоса — только таращил полуслепые глаза и шмыгал неприятно.
— Вам обидно за то, что моя корова доится лучше вашей, герр Шлосс?
— Не заставляй меня доказывать аксиомы, которые ты и без меня знаешь, Карл. Муниципалы хотят свои тринадцать процентов, я не хочу до самой пенсии разгребать то, что ты наворотил. Просто пообещай, что дашь нам всем пожить спокойно, ладно?
Шлосс собирался уходить и уже накинул пальто. Он посмотрел на Карла своим пустым, стеклянным взглядом, взял со стола бумаги и замер в ожидании утвердительного ответа.
— Я оптимизировал линию Максимилиана настолько, насколько возможно, и собираюсь сделать тоже с линией Людвига. Если у вас есть реальные замечания насчет моей работы, я их выслушаю, — улыбнулся Сакс, зная, что Шлосс раздражался, когда его задерживали.
— Знаешь, мне нравится твой язык, он потрясающе непосредственный. Выражусь понятнее: прекрати доить свою корову, она вот-вот издохнет, — съязвил Якоб. — Займись своей жизнью. Твоя энергичность выходит мне боком.
— О, так вы открыто признаетесь, что у вас не хватает энергии, чтобы банально заставить людей работать? — театрально изумился Сакс. — Что ж, это не моя вина, у меня энтузиазма по этой части предостаточно.
— Прибереги свой энтузиазм для первой брачной ночи, — Шлосс глумливо ухмыльнулся и похлопал Сакса по плечу. — Я надеюсь, ты не собираешься ставить новый рекорд по скоропостижности развода?
— Побью свой предыдущий только ради вас, герр Шлосс, — вновь оскалился тот.
Замолкли последние строки литургии Слова. Марвин фон Брабант на правах старшего мужчины в семье сопровождал сестру к алтарю. Церковная церемония была устроена ради успокоения, возможно, и его, Марвина, тоже; казалось, никто этого и не скрывал.
Священник не собирался в действительности венчать Карла Сакса и Элизабет фон Брабант, он не вписывал их имен в церковную книгу: не благословение всевышнего, но только бытовое свидетельство о браке имело для них силу. Мировой судья — настоящий свидетель их союза. Юридическая сила брачного договора — их единственная непреложная клятва. Карл Сакс не стоял сейчас перед лицом божьим, как и все три раза до того.
Марвин знал его от силы несколько месяцев, в сути дела не больше, чем иных ухажеров своей сестры с менее значительными чаяниями. Элизабет имела право делать со своей жизнью все, что хочет — так он повторял себе из раза в раз.
Но сейчас, кроме того, его тошнило от запаха лилий.
Белыми лилиями, оранжерейными, голландскими, были украшены скамьи в церкви. Белые лилии лежали у подножия алтаря, и Элизабет, светившаяся изнутри совершенно дьявольским довольством, накрепко сжимала в руках букет белых лилий.
Эти цветы обошлись Карлу Саксу даже дороже, чем платье невесты. В апреле, в день, когда они женились, и вместе с тем в день архангела Габриэля, тепличные, пахнущие тяжело и густо. Символ девы Марии и пресвятой Троицы, приносящий благую весть — так, конечно, можно было трактовать их.
— Братик, ты совсем бледный, — удрученно заметила Элизабет.
Из высоченных окон в узких нефах собора било резкое весеннее солнце.
— Это из-за запаха цветов.
Цветов, по преданию прорастающих на могилах самоубийц. Сладкая отрава. Этого всего не должно сейчас происходить — если это не самоубийство, то что же?..
Элизабет шла к алтарю так, будто мечтала об этом. Крышка гроба еще не скоро захлопнется над ее пока еще слишком молодым, стройным телом, над очаровательным лицом с такой гладкой и упругой кожей. Сколько лет пройдет? И почему, почему все-таки Марвина так тревожат эти цветы?
Элизабет заулыбалась, щурясь кошачьими глазами, и заметно расслабила руку, под которую ее держал брат. Марвин поравнялся с Саксом, самодовольным и лоснящимся, словно племенной кобель.
— Это же все — дутый маскарад, я верно понял? — нарочито растягивая улыбку и как можно ближе склонившись к Саксу, тихо спросил Марвин.
— Не могу служить Богу и маммоне, — честно признался тот и едко ощерил зубы.
Элизабет выпорхнула к нему, грациозная и очаровательная. Чертинка в ее взгляде заблестела еще отчетливее.
— Карл Вильгельм Мария Сакс и Элизабет Кресценция Изабель фон Брабант, — отеческим тоном провозгласил священник, — имеете ли вы добровольное и искреннее желание соединиться друг с другом узами супружества?
Он выглядел мягкотело и округло. Новобрачные произнесли свое «да», Карл — декламаторски, без единой эмоции, и Элизабет — с придыханием.
— Имеете ли вы намерение хранить верность друг другу в здравии и болезни, в счастии и в несчастии, до конца своей жизни?
Восхитительные формулировки! С лица Элизабет наконец сошла насмешливая улыбка, улыбка маленького суккуба, коим она по праву являлась. Они, конечно, вновь сказали «да», она — может быть лишь чуть громче, чем в прошлый раз.
«Этим намерением будет выстлана твоя дорога в ад, любовь моя», — подумал Карл и жалел лишь о том, что не может произнести это вслух.
— Имеете ли вы намерение с любовью принимать детей, которых пошлет вам Бог, и воспитывать их в христианской вере?
Карл, казалось, сжался. Шумно сглотнул, по крайней мере. Клянись, не клянись, намереваясь или не намереваясь — все одно.
Элизабет слегка потупилась, но тут же вскинула голову и уверенно отчеканила:
— Да.
Они повернулись друг к другу. Карл, бесконечно холодный, с глазами ледяными и светлыми, как у слепца, взял руки Элизабет в свои и шепнул ей на ухо:
— Ну, довольна?
Она засмеялась, и бриллианты в ее гарнитуре засверкали, поймав своими широкими гранями солнечный свет.
— Я — твоя последняя, ты слышишь?
— Три лилии, три лилии, оставь, родная, на моей могиле… — напел Карл тихо и рассмеялся в ответ.
Почти к самому порогу собора подали роскошные светлые ландо. Свадебщики толпились и одаривали новобрачных поздравлениями у крыльца совсем немного времени; на церемонию пригласили лишь самых близких. Спустя меньше чем час праздник продолжился в салоне.
Георг невольно вспомнил времена, когда особняк принадлежал матери Элизабет. Заметно подновленный, весь украшенный, как в лучшие года — таким он предстал и теперь. Лакеи в этот вечер обещали быть особенно услужливыми. Райнтхаллер глубоко вдохнул наконец: в носу уже не стоял ядовитый запах лилий, смешанный с миррой и вонью потухающих огарков. Вдохнул и привычно закурил. Саксам предстояло не слишком долго представлять гостей друг другу; Элизабет управлялась со своей задачей очень живо. Большая часть приглашенных так или иначе являлись завсегдатаями салона: знакомить их не было нужды.
Керстин выглядела весьма воодушевленно. Константин чувствовал себя должным держать лицо, показывая манеры и незаурядную сообразительность; ему нравилось оказываться в кругу взрослых и ощущать себя его частью.
Стараниями камеристки Элизабет детей помладше собрали вместе и отправили в соседнюю с главным залом голубую гостиную. Некоторые из них то и дело подбегали к столу, выхватывали что-нибудь и возвращались в свою стайку, нутром чуя, что разговоры, которые вот-вот начнутся, предназначены не для их ушей. Одна малышка Хильда, дитя Марвина, бойко расхаживала среди дядюшек, кумовей и просто друзей семьи, иногда внимательно заглядывала кому-нибудь в глаза и спрашивала, как его зовут. Осведомившись, она удовлетворенно кивала головой и спустя недолгое время уже оказывалась около другой компании. Хвостиком за ней периодически увязывался Ойген: он напросился приехать как раз для того, чтобы повидаться с ней.
Хильда приняла Сакса гораздо радушнее, чем ее отец. По словам Элизабет, Карл возился с ней всякий раз, как они с семьей заезжали, чем вызвал у Марвина приступы снисхождения. Как и всякого достаточно порядочного человека, Марвина искренне волновала репутация Сакса, и он время от времени предостерегал сестру от этих отношений. Предостережения и его представления о Саксе то и дело расходились с тем, как тот себя вел, и Марвин, военный, привыкший к довольно четкому делению людей на плохих и хороших, совсем не знал, что ему теперь думать.
Карл подхватил девочку на руки, когда та попросила, и теперь рассказывал ей, кто чей друг и чем занимается.
— Дядя Карл, а кто такой нотариус?
— Нотариус, видишь ли, такой человек… Когда тебе нужны какие-нибудь важные документы, ты должна прийти к нему, заплатить, и тогда он сделает их тебе.
— А без этого никак нельзя? — поинтересовалась Хильда, морща нос и искоса посматривая на Клауса Аккермана, пожилого нотариуса, который вызвал в ней этот вопрос и который совсем ей никем не приходился.
Карл был весьма занят, объясняя племяннице тонкости этого мира, в котором юристы где-то со времен античности, оказалось, тоже захотели кушать, а еще оказалось, что с тех пор кушают весьма неплохо. Георг же искал людей, с которыми не был знаком, но которые вызывали бы в нем интерес. Блуждание вокруг и между свадебщиками, ничем не привлекающими внимание, закончилось быстро: Сакс подошел к нему вместе с девочкой.
— Рад видеть тебя в хорошем расположении духа! — со всей откровенностью произнес Георг и, рассмеявшись, добавил. — Не думал вернуть ребенка родителям?
— Эта маленькая обезьянка никак не желает слезать! — расхохотался Карл.
— Если ты опять назовешь меня обезьянкой, тогда будешь моей пальмой, вот! — деловито и капризно заявила Хильдегард.
— Ты уже не совсем малышка, между прочим! — подначил ее Карл и затем обратился к Георгу. — Вообще говоря, Эльза распределила места за столом по своему усмотрению, так что я хотел заранее представить тебе одного моего хорошего друга. И шурину заодно, да.
Как раз в эту минуту подошел Марвин и велел Хильде перестать сидеть у дяди на плечах.
Друг Карла оказался банкиром. Георг припоминал, что где-то встречал его раньше, возможно, на вечерах у барона, но почему-то они никогда не разговаривали лично.
— Готтлоб фон Олен, очень приятно, — улыбнулся он. — Это Николас, мой старший сын.
Райнтхаллер, в свою очередь, назвал себя, супругу и Константина.
Фон Олен был невысокий, крепко сбитый мужчина в добротном казинетовом сюртуке, усатый, слегка небритый, с добродушными темными глазами, как у теленка. Густые черные волосы он приглаживал назад, не разделяя пробором, и улыбался симпатично, широко, слегка щурясь. Готтлоб походил на итальянца; сам не зная почему, именно так Георг представлял итальянцев. Мальчишке его было лет шестнадцать, кажется; он учтиво поприветствовал старших и притих.
— Мы виделись на вечерах у фон Эстерхази, я прав? — решил подтвердить свои догадки Георг.
Если это было так, то Готтлоб со всей вероятностью принадлежал к свите барона. Прежде всего, барон любил окружать себя аристократами, имевшими доступ к деньгам. Кроме того, у Готтлоба всегда находилась компания в особняке Казимира, и это настораживало.
— Да, конечно! Я немного подневольная пташка, ну, у барона. Сами понимаете, к чему я клоню, — со смешком произнес банкир.
Марвину он, кажется, импонировал. Мужчины стихийно переходили на «ты»; Георг предпочел думать, что они с фон Оленом находятся в одной весовой категории по достатку и влиянию, хотя понимал, подспудно, что приставка «фон» перед фамилией всегда делала человека на голову выше. Тот же Карл, Георг подумал: происходи он из дворянского рода, к его действительному положению относительно Шлосса не возникало бы вопросов.
Сакс удалился весьма скоро. Элизабет к тому моменту отвлеклась от непрерывного щебета, перепоручила мажордому стягивать гостей к столу и слегка ревностно ухватилась за своего жениха.
Ближе всего к новобрачным усадили родню. Это были, прежде всего, Марвин с семьей, крестные родители Элизабет, о которых Райнтхаллер до сегодняшнего дня не имел никакого понятия, и когорта ее двоюродных и троюродных дядь с женами и великовозрастными отпрысками.
Присутствовала мать Карла, бойкая пожилая дама, не слишком изысканные манеры которой вызывали у большинства понимающую улыбку. Она готова была куражиться, словно своя, в образовавшемся великосветском обществе, и без стеснения хлестала шампанское. Ее пролетарские замашки и истории искренне забавляли.
Отец Элизабет ушел из семьи незадолго после рождения дочери, что же касалось Карла Сакса-старшего — тот погиб, тоже, очевидно, уже очень давно, так и не дав сыну ни одного благословения.
— Марвин мог хотя бы чуточку скрыть, что он недоволен, праздник все-таки, — произнесла Керстин вкрадчиво после его поздравительной речи.
— Молодожены — одна сатана, — монотонно произнес Георг. — Я бы не переживал за нее, это верно.
Фон Олен наклонился к нему и не без доли иронии вдруг заметил:
— Знаешь, Карл мой друг, и я не должен этого говорить. Но я понимаю. У меня нет сестер, но что до кого-нибудь из младших родственниц… В жизни не пожелал бы своей дочери выходить за него замуж, например.
— Зависит от того, насколько педантично ваша дочь готова составлять брачник, — сострил Райнтхаллер.
Готтлоб оказался не слишком обидчив и оценил шутку.
— Видишь ли, когда застаешь человека у самого порога его карьеры и поднимаешься вместе с ним… Всплывают разные подробности. С Элизабет они уживутся, если она, конечно, такая, как я себе думаю.
— Меркантильная нигилистка? — подначила вдруг Керстин.
— Да, но откуда вам известно, что я?..
— Слышу это о ней в разных вариациях уже довольно давно, — улыбнулась фрау Райнтхаллер. — Правда, Джорджи?
Готтлоб слету опустошил бокал.
— Вот кто ваш лучший друг? — прищурившись по обыкновению, начал дознаваться он у Георга.
Тот задумался, но так и не смог внятно ответить.
Георг изучал речь и реакции фон Олена: это всегда оказывалось занятно. Он не походил на ту сильно разжиревшую знать, которая по обыкновению обитала у фон Эстерхази, даже казался весьма милодушным и совсем немного — сплетником. Банк, как выяснилось немного ранее, достался Готтлобу от покойника-дяди; сам же Готтлоб совсем недавно преодолел финансовые трудности, связанные с разваливающимся наследством, от того и выглядел как обыкновенный служащий. Золотая цепочка, выглядывающая из его кармана, была непозволительно тонкой для человека его статуса, и поразительное отсутствие надменности вкупе с высоким положением сильно выделяло его.
— Я вам скажу: лучшего друга не выбирают, он приходит сам. Даже если он оказывается чудищем, агрессивно сублимирующим в паровозы, — расхохотался фон Олен.
— Вы были знакомы с Карлом, когда он провернул ту аферу с облигациями земельного займа? — полюбопытствовал Георг, будучи действительно заинтересованным.
— Даже немного раньше.
Николас присутствовал на свадьбе для проформы и выглядел весьма равнодушно, если не сказать кисло. Фон Олен заикнулся между делом, что нечасто таскает сына в свет, и потупился виновато.
— Вот положим, Карл сделал все, чтобы тот же Иво Геске смог подняться. Вытащил его невесть бог откуда, из какой-то задницы. А потом понабрал с его помощью кредитов в казначействе, тысяч на семьсот, дьявол. Это, мать его, были очень большие деньги.
— О-о, — тихо протянул Константин и затаил дыхание.
Николас как-то странно зыркнул на отца и тотчас уставился в свою тарелку.
— Это и сейчас немаленькие деньги. Так, а дальше? — поторопил Готтлоба Георг.
— Дальше ты знаешь. Купон у этих земельных облигаций был тогда тринадцать процентов. Предложение невиданной щедрости! Он пустил их под амортизацию в том же году, хитрый сукин сын. Геске слил казначею проценты досрочно, если они вообще были, а после Карл выкупил часть нынешней дороги Максимилиана у частников. Забавное совпадение, не находишь?
— Чистой прибыли по восемьдесят-девяносто тысяч марок в год, выходит? Только на облигациях?
— Почти так, но наличными, — произнес фон Олен заговорщически. — И никакой отчетности. Он выбрал меня, чтобы вести дела, было время.
Далеко не скромный оркестр расположился в зале для танцев: туда потихоньку стекались дамы и кавалеры помоложе. Элизабет, чувствуя себя полноправной королевой торжества, грациозно перелетала от одних к другим, внося в разговоры оживление. Уловив, видимо, что ближе к середине стола шептались о чем-то поинтереснее, к компании Райнтхаллеров и фон Олена присоединился Марвин.
Смена блюд происходила грандиозно даже без участия хозяйки. По краям стола и в середине выставили хитро сконструированные натюрморты из дичи, оленье мясо и жареных фазанов. Палтуса со спаржей под сливочно-грибным соусом в особняке подавали традиционно, как и парочку других видов рыб, но уже в качестве холодной закуски. Сакс вскрывал устрицы одну за другой, ел мало и, очевидно, старался не напиваться. Элизабет получала свою долю восторга — ее внешним видом, ужином и домом, входившим наконец в свое прежнее благосостояние. Георг не раз успел подумать, как ловко она воспользовалась его советом влезть в карманы новоиспеченного мужа, и поглубже, а поэтому один из немногих адресовал свое восхищение Карлу.
— Я не мог перевезти Элизабет из особняка, который ей полноправно принадлежит, в свою съемную хибару на две комнаты, — признался Сакс и захохотал. — Так, по крайней мере, я могу оправдываться, почему живу у нее, а не наоборот.
В этот раз не только женщины судачили о наряде невесты. Виной тому стало непринужденное движение, которым Эльза скинула с плеч палантин. Палантин, конечно, выглядел роскошно: из тончайшей мериносовой шерсти, с внешней стороны целиком покрытый лебедиными перьями. Но, разумеется, он не шел ни в какое сравнение с тем, что сияло в ее декольте.
— Могла бы, право слово, лучше голой прийти, — вытаращился Готтлоб.
Он был уже достаточно пьян. Только при взгляде на Марвина он поспешил пояснить свое опрометчивое замечание.
— И то меньше разговоров бы было, я имел в виду.
Марвин, кавалерист, очевидно, не слишком смысливший в аукционных украшениях, уставился на банкира с явным вопросом на лице.
— Ну! Глаза сов.
— Что, простите? — не уловил он.
— Коньячные бриллианты в ожерелье вашей сестры. Их прозвали «глазами сов». Двадцать две штуки, каждый по восемнадцать карат. Вы бы пригляделись.
— Этот комплект, вместе с серьгами, ушел с молотка в дворце Дюркхайма пару месяцев назад. Но владельца не оглашали, — вспомнил Георг.
— Свадебный подарок Карла? — с недоверием покосился Марвин.
— Я тебе богом клянусь, это самая дорогая ювелирка, которую я видел на светских вечерах за последние лет десять! — воскликнул фон Олен не без доли восхищения, потирая небритый подбородок.
— У него давно были серьезные намерения, очевидно, — сказал Райнтхаллер тихо.
Банкир похлопал Марвина по плечу.
— У вашей сестры талант. Уж если она выпросила у Карла глаза сов, и вместо очередной инвестиции, я готов поспорить… Такие подарки не делают нелюбимым женщинам, герр фон Брабант.
В довершение банкета на великолепных серебряных подносах к столу вынесли павлинов. Запеченное, ароматное мясо скрывалось под аккуратно срезанным чепраком с гладко уложенным изумрудным оперением. Десерт должны были подать через час, так, во всяком случае, сообщил мажордом.
С павлинами расправились быстро; больше к счастью, нежели к огорчению изрядно выпивших гостей, есть там было совершенно нечего. Сакс собрал мужчин в курительной комнате, и Элизабет беспардонно последовала за ним, велев прислуге принести ее мундштук и сигареты.
Карл, признаться, не ожидал, что Элизабет придет в его спальню. Вернее сказать — надеялся, что не придет. Это оказалось единственным пока не разрешенным условием между ними, вопросом, который висел в воздухе. О таких вещах стыдно было говорить достаточно открыто, но он честно сказал, еще давно.
Элизабет все-таки вошла. С лицом целомудренной, разомлев, облокотилась на дверной косяк и прикрыла глаза.
— Ты поможешь мне расстегнуть платье?
Это не было похоже на простодушное намерение пожелать друг другу спокойной ночи. С первой же фразы.
— Подойди сюда, — равнодушно произнес Карл.
Она покорно приблизилась и села на краешек кровати спиной к мужу. Частый ряд маленьких блестящих крючков был щепетильно скрыт тонкой полоской кружева. Стоило отдать должное, их действительно оказалось непросто аккуратно расстегнуть.
— Рукава очень узкие, мне не снять самой.
— А камеристка тебе на что? — усмехнулся он.
— Я отослала ее домой, — бесхитростно констатировала Элизабет. — Пусть отдохнет! В честь праздника.
Покончив с платьем и бережно стянув с ее гибких расслабленных рук тесные кружевные рукава, он притронулся к корсету. Духи Элизабет почти выветрились, оставив на своем месте сладковато-пряный запах ее собственного пота: Карл сидел достаточно близко, чтобы вдохнуть его.
Шнуровка поддалась. Эльза швырнула тяжелый наряд на спинку кресла, стоявшего неподалеку, и забралась на кровать, изящно подогнув под себя красивые ноги.
— С бельем, я надеюсь, ты справишься?
Она вздохнула тихо. Карл ожидал, что она бросит сейчас что-нибудь насмешливое в ответ: это казалось закономерным. Может быть, спросит, любит ли он ее? Что она обычно спрашивала, когда они оставались наедине?
— Я понимаю, почему ты так говоришь, — без тени злобливости произнесла она. — Но пожалуйста, не надо.
Любил ли он ее? Кажется, действительно любил. Она смотрела теперь на него, пронзительно, не двинувшись.
— Чего еще ты хочешь от меня, Эльза? — Карлу хотелось как можно скорее прервать молчание; молчание, длившееся слишком долго, мучило его.
Она придвинулась к нему так близко, как могла, склонилась над ним и запустила руки в его волосы — так, словно желала поцеловать.
— Я всегда хотела одного, Карлхен. Мое желание не изменилось с тех пор, как ты впервые мне отказал, — низким тихим голосом заявила она. — Вдохни мой запах сильнее, Карлхен. Ты думал, я не замечу? Прикоснись ко мне губами. Целуй, где хочешь. Я знаю, ты хочешь.
— Я уже все сказал тебе. Я не могу.
Больше, чем любил, Карл боялся ее. Боялся ее плотской чувственности, как черт боится святой воды. Женщину, которую готова была боготворить вся мюнхенская знать за одни только невинные лобызания, он получил себе в жены, и теперь нервно вцеплялся в край одеяла, как будто это что-то могло изменить. Конечно, он не может ее удовлетворить, не может прокормить ненасытную страсть, огнем горящую где-то внутри нее. И настанет день, когда она этого не выдержит, она будет не только его — стоило ли надеяться на обратное? Но ему уже не будет на это плевать, не будет, если она станет по-настоящему его, хоть на мгновение. Пускай хотя бы этой ночью, как она хочет, пускай через неделю или через полгода… Нет, она ни в коем случае не должна становиться его.
— Как хочешь! Как хочешь, но я сделаю тебя своим любовником, — сказала Элизабет почти шепотом. — Я обещала себе, что сделаю, и ты никуда от этого не убежишь.
Он сжал ее запястья, неуверенно, может быть, даже грубо.
— Прошу, не трогай меня.
— Прекрати, — залепетала она, вывернувшись. — Это глупо. То, что ты делаешь, глупо. Я все понимаю. Я знаю, Карл, я догадалась, наверное, еще до того, как ты сказал. Это не имеет значения.
Ладони Элизабет были удивительно нежными. Карл прижался к ее груди и целовал — шею, ключицы, плечи, чувствуя жар, исходящий от ее тела.
— Скажи, как тебе нравится? Всем как-нибудь, но нравится. Скажи, Карл?.. — простонала Элизабет.
