clover

      С самого утра абсолютно ничего не предвещало беды. Чанбин как обычно проспал завтрак и, соответственно, опоздал на Трансфигурацию, потому что ну правда, кто додумался поставить её первой в расписании. Шла вторая неделя учёбы, поэтому профессор Макгонагалл молча вычла у Гриффиндора пять очков и презрительно проигнорировала робкие попытки Чанбина оправдаться.       (Он бы на её месте поступил точно так же)       (Потому что свой «оправдательный репертуар», как его называет Феликс, Чанбин за шесть лет не изменил ни разу)       После Трансфигурации он счастливо проспал в конце класса весь урок по Прорицаниям и к обеду даже начал чувствовать себя человеком. Расписания для тренировок по квиддичу ещё не было, поэтому Со умиротворённо просидел до ужина в гостиной Гриффиндора, слушая рассказы Феликса о Румынии, куда его взял отец во время каникул. Чанбин знает, что завидовать плохо, но он бы с удовольствием променял лето наедине с младшим братом на лето наедине с драконами. Те хотя бы сразу же съели бы его, если бы захотели, а не методично выносили бы мозг с утра до ночи.       А вообще он своего брата любит.       (Особенно, когда тот спит)       Момент истины наступает за ужином, то есть, в то время, когда Чанбин максимально расслаблен и не ждёт никакого подвоха.       Хотя стоило бы.       Про то, что Турнир Трёх Волшебников состоится в этом году, директор сказал ещё во время ужина в первый учебный день, и с того момента вся школа гудела и терялась в догадках: какие будут испытания? Кто приедет из Дурмстранга и Шармбатона? И самое главное – кто станет чемпионом от Хогвартса?       Сказать, что к концу первой недели у Чанбина начала раскалываться голова от одного упоминания соревнования, это не сказать ничего. Не то чтобы ему было все равно, всё-таки не каждый год такие мероприятия проводятся и он бы с удовольствием болел за Хогвартс во время испытаний (только если бы его не стал представлять кто-нибудь из Слизерина, вроде Ли Минхо, который в прошлом году абсолютно случайно запустил Чанбину бладжером по голове во время игры Гриффиндор-Слизерин), но.       Но сколько можно-то, Мерлин тебя сожри.       Поэтому в какой-то момент Чанбин стал применять к себе заклинание глухоты, чтобы избежать даже малейшего разговора о Турнире, который ещё не начался, а уже в печенках сидит.       Лучше б школа так обсуждала победу Гриффиндора в Кубке по квидиччу, в прошлом году, честное слово. Чанбин ради этой победы буквально пожертвовал своей головой.       Ну да ладно.       Единственное, чего Чанбин не учёл в своём «изолировании» от общества, так это того, что «общество» знает, когда прибудут делегаты из двух других школ.       А Чанбин нет.       И возможно, хотя и очень маловероятно, что, если бы Чанбин знал, что это произойдёт сегодня вечером во время ужина, он бы так позорно не подавился куском сосиски и не выплюнул бы его прямо на форму того безумно красивого парня из Шармбатона, который сел напротив него и нерешительно улыбнулся.       Просто блять.       (У Чанбина словно всё внутри переворачивается, едва он видит эту робкую улыбку. Шармбатонец выглядит как настоящее произведение искусства; он весь такой тоненький, хрупкий, неземной, похожий на одну из тех фей, о которых Чанбину в детстве читала мама, в этой атласной голубой рубашке, мерцающей в освещении Большого Зала; у него в глазах чуть ли не звезды отражаются – а может, и в самом деле звёзды – и Чанбин понимает, что это полное попадание, когда шатен мягким движением откидывает со лба тёмные волосы и неуверенно протягивает ему руку с тихим: «Сынмин»)

*

      Чанбин прячется в своей кровати весь остаток вечера, мечтая найти заклинание, способное стереть память всем свидетелям этого события, и самому себе в том числе. Хотя, наверное, умереть было бы куда проще.       – Ты придурок, ты в курсе? – басит откуда-то сверху Феликс, равнодушно стягивая с друга одеяло. Чанбину немного хочется плакать.       – Я случаааайноооо, – ноет Со, пытаясь вернуть одеяло назад, – Я даже не думал, что такое может произойти…       Феликс смотрит на него как на больного, а потом падает сверху и начинает неистово ржать.       Теперь Чанбину чуть меньше хочется плакать, но чуть больше убивать.       – Это было так эпично! Мне жаль, что я не смог сфотографировать!       – У тебя нет фотоаппарата, ненормальный!       – Ради такого случая я бы купил!       Чанбину наконец-то удаётся спихнуть лучшего друга со своей кровати и забрать у него одеяло. Он снова прячется под ним, повторяя как мантру:       – Это всё не правда, завтра я проснусь, и всё это окажется кошмаром, это всё не правда…       Феликс противно хихикает откуда-то с пола.       – Не знаю, ну, ты можешь попробовать, ну там, извиниться? – раздаётся возле двери входнуючановским голосом. – Обычно это помогает.       – Главное, сделай это вне Большого Зала, а то вдруг в следующий раз ты выплюнешь на него тыквенный сок! – оптимистично продолжает смеяться Феликс, за что ловит от Чана подзатыльник.       – По крайней мере, он тебя явно запомнил.       «О да, – думает Чанбин, – какое счастье».

*

      Подойти с извинениями Чанбин всё же решается (он же гриффиндорец в конце концов, он храбр аки лев). И даже на следующий день, а не спустя месяц, как первоначально планировал. Он ловит Сынмина на выходе из Большого зала за полчаса до начала занятий (как он пережил подъём в такую рань, история умалчивает). Тот выглядит всё так же волшебно, из-за чего сердце Чанбина пропускает пару ударов, и только мысль о том, что Феликс будет до конца жизни ржать над ним, если он сейчас не подойдёт и не извинится, заставляет его сдвинуться с места.       Сынмин вздрагивает, когда замечает его.       – Эм… эм… я бы… эм… я бы хотел извиниться, – кое-как выдавливает из себя Чанбин, чувствуя, как лицо начинает пылать. – За вчерашнее. Я правда… не хотел…       Сынмин смотрит на него как-то странно, а потом вдруг улыбается.       И всё, Чанбин понимает, что рай всё же существует.       – Извинения приняты, – у Сынмина голос такой же невозможный, как и он сам, – Познакомимся ещё раз? Сынмин.       И снова руку протягивает.       Чанбин таращится на чужое тонкое запястье и чувствует, как снова краснеет.       – Чанбин, – произносит он, наконец-то пожимая протянутую руку.       Сынмин кивает.       – Очень приятно.       (Может быть, всё не так уж плохо)

*

      В следующий раз они сталкиваются в библиотеке спустя четыре дня. Не то чтобы Чанбин часто бывал в библиотеке (с большей вероятностью его можно было бы найти на поле для квиддича), но ему срочно нужно написать эссе на Зельеварение (даже если ему не очень хочется) и прочитать параграф по Истории магии. Чанбин осматривается по сторонам, пытаясь придумать, куда сесть, чтобы было тихо, удобно (и никто не увидел, если он вдруг уснёт), как его неожиданно окликают по имени.       Сынмин машет ему, широко улыбаясь, и Чанбин не может не улыбнуться ему в ответ.        – Привет, – тихо бросает он, устало садясь рядом с шармбатонцем и случайно задевая его колено своим.       У Чанбина по позвоночнику проносится стая мурашек, но Сынмин всё так же мягко ему улыбается, и Чанбин снова теряется.       – Домашка? – спрашивает шармбатонец, с любопытством разглядывая книги и пергамент, которые раскладывает на столе Чанбин.       – Вроде того, – трёт переносицу Со, пытаясь сосредоточиться, – Зельеварение и История магии.       – Сочувствую, – морщится Сынмин, и Чанбину резко хочется поцеловать его в нос, – Такое себе сочетание.       – В Шармбатоне тоже есть Зельеварение и История Магии? – удивляется Чанбин.       Сынмин фыркает.       – Мы же не в другом мире живём, конечно, они есть. Темы, правда, отличаются, а так… Один ужас.       Чанбин заторможенно кивает и борется с желанием назвать себя идиотом. Он тянется за чернилами и пером, чтобы приступить к этому дурацкому эссе по Зельеварению (дедлайн которому был полторы недели назад) и перестать наконец-то позориться перед Сынмином, когда тот неожиданно продолжает:       – Но у нас не играют в квиддич.       Чанбин чуть не опрокидывает чернильницу на стол.       – Вообще?!       Сынмин пожимает плечами.       – Ну, не так как у вас: соревнования между факультетами, кубок там… У нас такого нет.       – О… – Чанбин даже представлять не хочет, какой была бы его жизнь в школе, если бы в ней не было квиддича.       Они сидят в тишине какое-то время, под тихий скрип чанбиновского пера по пергаменту и шелест страниц книги, которую читает Сынмин.       И вдруг гриффиндорец решается.       – Знаешь, я ведь играю в команде факультета, – он облизывает пересохшие от волнения губы и надеется, что дрожание в его голосе шармбатонец не услышит. – Я охотник.       – О… Это… Это здорово? Наверное. Прости, я очень плохо представляю себе, что охотник делает в квиддиче…       Чанбин шумно выдыхает.       («Ладно, в нём должен был быть хотя бы один недостаток, он же живой человек», – утешает себя Чанбин)       – Ты… Ты можешь прийти посмотреть? Если хочешь, конечно, не подумай, я не заставляю, это совсем необ…       – Было бы здорово! Но разве ваш Кубок не отменили из-за Турнира?       – Ну, наш капитан – ты его видел в столовой, он сидел возле меня, такой, с большим носом – сказал, что тренировки он отменять не планирует, иначе к следующему году команда забудет, как на метлу садиться.       – Это разумно, – кивает Сынмин и возвращается к своей книге.       Чанбин едва ли не силой заставляет себя отвернуться от парня и продолжить писать эссе.       Сынмин вдруг кашляет.       – Так… когда можно прийти посмотреть твою тренировку?       (Чанбин молится, чтобы его внутренние визги не прорвались наружу)

*

      Что удивительно, Сынмин действительно приходит к нему на тренировку через неделю. Ну, то есть, что в этом удивительного, он же сказал, что придёт, но Чанбин всё равно не верит своим глазам, когда замечает чужую макушку возле выхода на поле. Он видит, как неловко Сынмин мнётся, явно не зная, что ему делать, и резко пикирует вниз, спрыгивая с метлы в полуметре от шармбатонца.       Тот смотрит на него с таким неприкрытым восхищением, что Чанбин даже прощает ему полное незнание правил игры.       (Но если он продолжит так на него смотреть, то Чанбину придётся его поцеловать прямо при всей гриффиндорской команде по квиддичу)       – На трибунах видно будет лучше, – Чанбин машет рукой куда-то вправо, старательно пялясь на чужие покрасневшие щёки.       – Хорошо, – Сынмин неловко улыбается, поворачиваясь в сторону трибун, а Чанбин снова взмывает в небо.       Чан дарит ему насмешливую улыбку, но молчит.       Всё и так понятно.

*

      После тренировки Сынмин ждёт его внизу. Ещё не очень поздно (Чан отпустил их раньше, чем обычно), солнце только начинает садиться, и стадион постепенно окрашивается золотисто-рыжим. Сынмин улыбается, когда видит гриффиндорца, ярко-ярко, и Чанбину хочется сцеловывать эту улыбку с его губ всю свою жизнь.       (И он обязательно это сделает)       – Это было здорово! – восторженно делится Сынмин, – Честно, никогда не думал, что квиддич… такой.       Чанбин ухмыляется и ерошит волосы на затылке.       – Ну, просто мы хорошо играем, – может быть, хвастается Чанбин.       – Да, наверное, – соглашается Сынмин.       А потом вдруг немного наклоняется и целует Чанбина в щёку.       – Спасибо, что, эм… что пригласил, – смущается Сынмин.       И Чанбин понимает, что точка невозврата уже пройдена.       Он даже не сразу понимает, что делает, но губы у Сынмина мягкие, немного потрескавшиеся и такие нежные, что Чанбин готов их целовать долго-долго, пока солнце окончательно не сядет, и даже ещё дольше. Шармбатонец льнёт к нему ближе, цепляясь за плечи, и Чанбин обнимает его крепко-крепко, как самое драгоценное, что у него в этой жизни есть.       Они отстраняются друг от друга, и Сынмин выглядит так мило, что Чанбин не может удержаться и целует его в нос. Тот морщится от неожиданности и тихонько смеётся.       И Чанбин чувствует себя самым счастливым человеком.