Айше

Метель в горах сурова и безжалостна. Она эгоистична. Не оставляя никому и малейшего шанса на пощаду, она кружится в своём истеричном вальсе и требует: «Смотрите на меня, внемлете мне, бойтесь меня». О, зимняя вьюга так любит людское внимание. Бывает, припадешь к окну, чтобы взглянуть на её пируэты, а она, счастливая, протяжно взвоет свою декабрьскую песнь. И всё же метель одинока. А оттого зла: стоит случайно попасть в эпицентр её плясок, как она закрутит тебя, завертит, обдаст своими жгучими и ледяными языками, заморозит и навсегда оставит в сугробах своих объятий. Сегодня она как никогда жаждет внимания. Стучится во все окна его оледенелого замка, сыплет нескончаемым снегом и воет. Воет от одиночества. Он нехотя открывает глаза и несколько секунд смотрит в потолок, отгоняя впервые обуздавшую его сонливость. Медленно повернув голову вправо, мужчина прожигает отсутствующим взглядом пустую половину кровати и в досаде поджимает губы. Жажда одолевает его, и он встаёт, выходя в пустой коридор, хранящий в себе эхо танцующей вьюги. Слегка прохладно — надо добавить дров. Темно. Только неясный шум где-то в зале служит для него ориентиром. Влад приостанавливается. Высокие стрельчатые окна открывают удивительный вид. Сколько бы времени он здесь ни провел, ему всегда будет любопытно остановиться всего на миг и взглянуть, как изменилась природа. Но кажется, спустя века даже эти ели в лесу не сменили свой облик. Всё те же колючие, слегка несуразные, порой отталкивающие и одновременно манящие хвойные деревья. Метель пляшет над их острыми макушками, она нарушает их вечный покой, а затем, нахохлившись, с новой яростью снова несётся к замку. Будет колдовать, будет биться в окна, обнимать ледяные стены и молить, молить хотя бы о толике внимания в сторону зимней злодейки. И кому, как не Владу, проявлять к ней эту невиданную щедрость? Он смотрит. Любуется ею, вбирает в себя каждый миг увиденного, а она, гордая и счастливая, показывает ему своё невероятное мастерство. В небеса вздымаются снежные кружева, а затем с грохотом падают, рассыпаясь на миллиарды крохотных снежинок — таких же изящных и обманчиво бархатных. Вихрастые пируэты, ледяное зрелище, вечная серенада одиночеству — Влад готов оставить себя в этом моменте навсегда, но с каких-то пор метель перестала быть его спутницей. Он больше не видит совместного будущего с ней, он больше не жаждет её убийственных объятий, больше не позволяет себе часами стоять у этого окна, наблюдая за ней и ею же восхищаясь. У него больше... нет в этом нужды. А вьюга борется, борется за своего возлюбленного, она остервенело бросается колючими вихрями в окна — она больше не та красавица в белоснежном платье и нежными кудрями. Теперь метель снова злодейка, снова готова закружить любого в своём танце смерти, только бы он вернулся, только бы подарил ей своё внимание, свою любовь и свой взгляд — такой же когда-то ледяной, как и она сама. Но Влад уходит. Теперь торопится, ведь звуки становятся всё громче, всё отчётливее. Какой-то стук. Будто кто-то в спешке перекладывает предметы. Нахмурившись и остановившись перед массивными дверьми, ведущими в главный зал, Влад прислушивается. — Утро наступит быстрее, если мы с тобой хоть ненадолго отпустим эту ночь, — молвит нежный женский голос. — Но я не хочу её отпускать. Она такая красивая, — мгновенно отвечает второй голос — ещё нежнее, ещё мелодичнее, будто всю любовь этого мира смогли уместить в ком-то одном. Губы Влада трогает тёплая улыбка. Скрывать её невозможно, и это тепло разливается по всему его телу, вместе с поистине детским нетерпением: что творится за этой дверью, кто же так не хочет расставаться с этой ночью — магической ночью, ночью Сочельника? Коротко вздохнув, Цепеш хватается за ручки и отворяет двери. Две пары широко распахнутых глаз — одни по-осеннему карие, другие почти абсолютно синие — обращаются к их ночному гостю. — Папочка! — маленькая девочка, подорвавшись с колен своей матери, уже несётся в объятия отца. Её карамельные кудри подпрыгивают, а длинные ресницы дрожат предвкушением. Секунда, и пятилетняя малышка уже оказывается в сильных руках своего папы. — Ты уже видел его, скажи, ты видел его? При одном лишь взгляде на эту девочку с молочной кожей, слегка вздернутым носом и необычайной глубиной во взгляде, во Владе просыпается такая сила, объяснить которую он не сможет даже с высоты прожитых веков. Эта сила не разрушающая. Она... исцеляет. Она не держит в клетке того монстра, которого он в себе взрастил. Она превращает его в человека. Нет. Уже превратила. С первым вздохом, с первым криком и тем первым мигом, когда он взял её на руки и прижал к своей груди. А может быть, она всегда была с ним? Влад бросает любящий взгляд на Лайю, всё ещё сидящую у высокой рождественской ёлки, и тепло улыбается. Конечно, конечно этой силе, как и ему, уже несколько веков. Только с появлением дочери она удвоилась, утроилась, помогла им побороть проклятие света и тьмы, и по сей день, прижимаясь к его широкой груди своим маленьким носом и обвивая тонкими ручками его шею, она помогает им бороться с прошлым — всё ещё тёмным, всё ещё ужасающим, но уже, кажется, таким далеким. Не справившись с обуздавшими его чувствами, Влад целует дочь в лоб, снова перемещая на Лайю свой взгляд. Она одаривает его широкой улыбкой и достаёт из коробки какую-то игрушку, вешая её на нижнюю ветку. Зелёная красавица, распушенная от тепла и многочисленных украшений, не может не радовать глаз — кажется, волшебная рука Лайи коснулась каждой ветки, и теперь всё дерево сияет, переливается, гордо устремляясь почти до самого потолка. Вот уже несколько лет некогда пустынный зал преображается до неузнаваемости: счастливый Антон хлопочет вместе с госпожой Цепеш, развешивая гирлянды, венки, все эти фонарики и украшения, которые прежде Влад никогда и не видел. Теперь здесь нет и сантиметра, не мелькающего разноцветными огоньками. Замок не узнать: снаружи это всё то же содружество льда и камня, но внутри... совершенно иной, прежде не знакомый, но такой дивный Владу мир. Тепло улыбок, горящие невероятной радостью взгляды, звонкий хохот — лучшие украшения, что делают его счастливым круглый год. Теперь он не знает жизни, которая могла бы превзойти эту. Теперь в другой жизни просто нет смысла. — Кого видел, родная? — Влад заправляет густую прядь карамельных волос за ухо девочки. — Айше всё ждёт, когда Мош Крэчун¹ заглянет к нам в замок, — Лайя подмигивает мужу и встаёт с ковра, направляясь к ним. — Он придёт к тебе самой первой, но утром, солнышко, утром. Сейчас он наверняка спит. Мужчина усмехается: завтра утром Мош, изо всех сил стараясь скрыть под седым париком свои рыжие кудри, войдёт в их замок с опозданием в несколько часов и на ломаном румынском начнёт поздравлять их дочь. Айше усядется на его колени, обнимет за шею и загадает своё любимое желание: «Хочу дружить с волшебным существом». Тогда Лайя улыбнётся, поднимется на носки и прошепчет своему мужу на ухо: «Её папа — вампир... достаточно волшебно?» Владу ничего не останется, как закатить глаза и решить, на какую лошадь из конюшни стоит нацепить пластиковый радужный рог на этот раз. — Утром придёт не Мош Крэчун, мамочка, утром придёт Лео! — надув свои алые губы, возражает Айше. Влад и Лайя переглядываются, прыснув смехом. Закружив дочь в воздухе и резко остановившись, он не перестаёт смеяться. Лайя кладёт ладонь на его плечо, заглядывая в синие глаза мужа со всей нежностью, которую она только может ему подарить, и он наклоняется, чтобы поцеловать её в губы. Где-то рядом тяжело вздыхает Айше. — Хорошо-хорошо, я поняла, мне лучше подождать его в своей постели, — тихим недовольным голоском отвечает девочка. — Неужели всем взрослым обязательно целоваться? — Только тем, кто очень любит друг друга, — Лайя проводит ладонью по кудрявым волосам дочери и тянется к румяной щёчке, чтобы оставить на ней поцелуй. Но Айше смеётся и накрывает лицо руками, качая головой. — В чём дело? — Лучше целуйте друг друга, — говорит она. — Я и так знаю, что вы меня любите. И снова весёлый смех. Послушно кивнув, мужчина открывает дверь и, пропустив жену вперёд, вместе с дочерью на руках выходит в коридор. Кажется, Айше действительно слишком долго ждала Моша, а потому, склонив голову на плечо отца, начинает потихоньку засыпать. Госпожа Цепеш с улыбкой смотрит на дочь. — Знаешь, — шепчет она Владу, — иногда мне кажется, что твоя холодность, с которой я поначалу очень долго боролась, передалась Айше по наследству. — Даже боюсь представить, хорошо это или плохо. — Узнаешь, когда у неё появятся первые ухажёры, — хихикнув, отвечает девушка. Детская Айше окутана полумраком, нарушаемым лишь тусклым светом настольной лампы. Осторожно уложив уснувшую дочь в кровать и накрыв её тело пушистым одеялом, Влад делает шаг назад и устраивает свою ладонь на талии Лайи. Гордые родители, они любуются каждой чёрточкой её лица, с печалью осознавая, что такой маленькой, такой беззащитной она будет не всегда. Но сейчас, сейчас нет ничего важнее этого мига. Этой ночи Сочельника, когда весь замок замер в ожидании рождественского чуда. А ведь оно постучится к ним в дверь, обязательно постучится. Потому что оно никогда никуда не уходило. — Думаю, Айше была права, — говорит Влад, когда они выходят из комнаты дочери. — М? — девушка оборачивается к нему с улыбкой. — В чем права? — Мне нужно чаще тебя целовать. Он вмиг оказывается рядом, обхватывая её щеки ладонями и припадая к любимым губам глубоким, истосковавшимся поцелуем. Лайя обмякает под этой лаской, становится невесомой, будто бы и вовсе не знающей границ своего тела, ведь в эту секунду Влад всю её собой наполняет — каждую клеточку, каждую вену. Она улыбается сквозь поцелуй, накрывая его ладони своими, прерывисто дышит. Родные губы, где каждая трещинка наизусть выучена, а ощущения из раза в раз разные. Одинакова лишь сила, настигающая их — сумасшедшая сила нежности, желания и всеисцеляющей любви. Любви, у которой глубокое прошлое и бесконечное будущее. И только вьюга одиноко воет за окном, всё зазывая Влада в свои объятия. Но он не придёт. Он больше не один.