Бог, пожалуйста, помоги мне

      Ло Бинхэ повелевал всем. В его руках было власти больше, чем у кого бы то ни было до него, к его ногам она стелилась, ему она поддавалась.       А он стелился к ногам Шэнь Цинцю.       Смотрел не с обожанием, но куда больше с ненавистью. Жгучей, плавящей. Бессмертной.       В его руках была власть, а он был в руках своего учителя. Как обычно, ничего не меняется. Бинхэ всегда заведомо проиграл, а Шэнь Цинцю всегда заведомо знает о том, что одержит победу.       Невысказанный приказ о роспуске гарема, который повисает между ними в воздухе, прячется во взглядах, по углам темным, которых в пустом (теперь пустом, конечно, раньше это место походило на самый прекрасный цветник) особняке много. Шэнь Цзю и озвучивать его не должен, но он приказывает недоулыбками, больше походящими на вечную насмешку. (а она с лица не уходила почти до самой смерти, потом, правда, ушла. Не его стараниями, и это хуже всего)       И Ло Бинхэ делает.       Прикажет захватить всю Землю — сделает. Просто так, просто потому что у него и шанса отказать-то нет. Прикажет убить пусть даже самого верного подданного — сделает. Все что угодно, лишь бы учитель был счастлив. (а он не будет, потому что не умеет, потому что не научили его)       Шэнь Цинцю подчиняет. Зовет все так же зверенышем, чудовищем, не ласково даже ничуть, на цепь садит, а ошейник раны саднящие, кровоточащие оставляет. (а ошейник рваный, но это действует как самообман — безотказно). Ему просто нравится именно так, с детства привык делать вид, что выбора нет.       Ло Бинхэ сидит на троне, слушая демонические планы. Просто чтобы потом на этом же троне сидел его учитель, смотря сверху вниз: так же, как смотрит он сам на этих жалких, бесполезных подчиненных. А Бинхэ будет смотреть на него так же, как эти демоны смотрят сейчас на него: со смесью страха, обожания и ненависти. Просто потому что демоны ничего не могут поделать, подчиняясь тем, кто сильнее.       А Шэнь Цинцю сильнее. Это идет в голове как что-то нездорово-неоспоримое, вырезанное в мыслях старым шрамом, от которого и демоническая кровь не спасет.       Это случается после того, как он возвращается из другой вселенной.       Там учитель не его и это столь очевидно, что даже смешно. Там учитель лишь жалкая копия, пародия на настоящего. Неумелая и глуповатая. Там он сам — пародия на себя, жалкая и мерзкая.       Но там он счастлив, и это почему-то выглядит как недостижимый идеал, к которому ему никогда и на шаг не приблизиться, который маячит вдалеке и бесит невероятно. Неужели он должен стать жалким, неужели должен упасть в ноги тому, кого привык ненавидеть, чтобы стать счастливым?       (Ха-ха, звучит смешно, потому что так и есть.)       Здесь он запутался в понятиях добра и зла, сам стал похож на того, кого ненавидел.       Потому он спускается туда, где его учитель успел уже подчинить всех. Его грехи неисчислимы, его бы и за тысячу лет на перерождения не пустили, но он привык выживать, привык цепляться за то, что называет жизнью (Ло Бинхэ с ужасом понимает, что жизнь Цинцю всегда была похожа на жизнь куда больше, чем его собственная. Даже после смерти).       Ло Бинхэ забирает его оттуда, восстанавливает тело, а Шэнь Цинцю и не планирует благодарить. Ему и там хорошо было. Потому что демоны подчиняются тем, кто сильнее.       Потому что Шэнь Цзю сильнее.       Власть пьянит. Дарить кому-то власть — сводит с ума.       Поэтому, когда Шэнь Цинцю смотрит на него, сидя на троне, прикрывая лицо дорогим веером, Ло Бинхэ кладет голову ему на колени. Добровольно сдает полномочия, мир ему под ноги швыряет.       Ему бы в шею вгрызться, но страх подсознательный, первозданный под ногами путается.       — Чего тебе, звереныш?       — Учитель, Вам так идет сидеть на троне.