Вместе только вперёд.

      Зелёный трамвай с белыми вставками плавно передвигался, пока в его окна бил яркий солнечный свет, что совершенно не отдавал тепло, а лишь игрался. Игрался с поверхностями в трамвае, с людьми, светил им в глаза, пока чей-то полосатый кот на тёплой шлейке с поводком внимательно следил за каждым солнечным зайчиком. А за окном трамвая солнце уже играло со снежинками, что падали непонятно откуда с ясного неба и застилали всё белоснежным одеялом.       Правда солнце играло совсем бесчестно, по мнению двух людей, которые до этого так хорошо устроились на этих твёрдых сидениях и спали, планируя доспаться до последней остановки, но им не удалось. Голубые глаза, словно это же небо, открылись первыми и начали щуриться из-за того, что солнце сразу начало бить по ним. Парень тихо зашипел и начал тереть глаза ладошками, пока его не остановила чужая рука и поцелуй в лоб. — Не три глазки, лисёнок, болеть потом будут. — нежный шёпот в тот же лоб, на который вновь опустилась приподнятая шапка. — И можешь не переживать. Мы скоро выходим.       Ответом был лишь фырк, и парень убрал руки с глаз, открывая их и смотря прямо в карие, что можно было сравнить с оттенком корицы, которую Накахара так любил добавлять в чёрный чай, а после отрезать туда дольку лимона. Так вкусно и без сахара, что тот не любил добавлять в какие-либо чаи. — Дазай, ты это скоро говорил пол ночи и при входе сюда, а я уже успел выспаться. Да и тем более, мы вышли ещё в тёмное утро, а сейчас уже ясный день. — жаловался тот, уставившись в окно, глядя на то, как пролетают белоснежные пейзажи за ним, а трамвай уже начинал снижать скорость. — Не будь таким букой. В этот раз действительно уже почти приехали. Видишь? Уже останавливаемся, это конечная. — мягко проговорил, Осаму, ласково промурлыкав после, на что тот самый полосатый кот недовольно мяукнул. Видимо, полосатику дамы не понравилось, что какой-то жалкий смертный смеет забирать главное оружие манипуляций у высшей категории всего сущего.       Когда трамвай остановился, все оставшиеся пассажиры в вагоне, коих было менее десятка, встали со своих мест и ждали, пока двери откроются. Дазай, выдохнув встал и потянулся, после взяв гитару в чехле и закинув её на ремне через плечо. Накахара же взял свой рюкзак в руку за лямку и встал, закидывая его на плечи. Уже вместе они подошли к только что открывшимся дверям и почти сразу вышли, в связи с маленьким количеством пассажиров, пока на фоне диктор говорил про последнюю остановку с просьбой всех выйти.       Оба парня начали поправлять спавшие или же задравшиеся элементы одежды при сне. Ожидать этого стоило, и они ожидали. Сиденья с самого начала поездки казались им жёсткими, и они прекрасно осознавали, что если заснут, то с одеждой будет бардак. Но им было всё равно. Всё равно было так же и на других людей. Всё равно было и на того полосатого кота. Всё равно было, на самом деле, и на слишком длинную поездку.

Ведь они вместе, а значит всё хорошо.

      И вот и сейчас, Дазай берёт край красного, яркого шарфа с помпонами на концах и ведёт Накахару словно собачку на поводке на нужное им место. Конечно, тот возмущается и конечно отбирает шарф, заправляя его в пальто. Но на него даже не обиделись, ведь оставшийся путь они шли за руку, разговаривая обо всём, кроме надоевшей им работы, шутя и смеясь в своём стиле и всё так же не обижаясь. И им всё равно на то, как и кто на них смотрит. Они вместе, это важно. Значит всё хорошо.       Дазай ведёт Накахару на особенное, отдалённое ото всех место. Там, где никого нет. Там, где им никто не помешает. Там, где будут лишь они двое.       И они приходят.       Приходят к заброшенному зданию без охраны, но за высоким, бетонным забором, который был раскрашен множеством граффити.       Парни довольно быстро находят какую-то яму под забором, счищая там снег и пролезая, пачкая ладони и колени, а также куртки на спине. Когда они были на крыше, они уже чистились влажными салфетками. Себя и друг друга.       Из рюкзака они достали печенье, на которых было написано «к кофе», на что они попросту не обращали внимания, и чёрный чай в термосе, с добавлением туда палочек корицы и долек лимона. Так же у них был столовый нож и пачка масла. Чуя сразу принялся намазывать своё печенье маслом с помощью столового ножа, а после скреплял его с другим печеньем. Осаму делал точно так же и это они запивали чаем, параллельно продолжая шутить, смеяться, выговаривать всё накипевшее и прочее, наблюдая как медленно розовеет небо.

***

      Когда темнеет, Осаму достаёт фонарик и, включив, ставит так, чтобы он светил вверх. Он расчехляет свою расстроившуюся гитару и начинает начинает это исправлять, пока два сапфировых глаза наблюдают за ловкими пальцами.       Когда обладатель карих глаз начинает играть, внимательно смотря за тем, чтобы пальцы не соскочили, Чуя начинает напевать песню, прикрывая глаза и отдаваясь музыке. Не совершенной и не идеальной, но для него самой лучшей. И им будет всё равно на всю критику, что им выскажут. Им будет всё равно на все косые взгляды в их сторону. Им будет всё равно на всех и вся, кроме друг друга, в свои законные отпуска.       Ведь они вместе. Они помогут друг другу.       Они поднимут друг друга с колен, с улыбкой на устах и будут идти вперёд несмотря ни на что.

Неважно, что было в прошлом, ведь

Только вперёд теперь путь их.