Цвета крови.

В этот день в Москве действительно аномальная погода, в которую я сорвалась из Петербурга, как только получила твое сообщение. Рву на студию, прокручивая в голове как ты будешь ласкова со мной, как нежным детским голосом станешь объяснять, что не стала меня вытаскивать из Петербурга, потому что мне действительно не здоровилось — простуда — улыбнешься и обидно пошутишь, проведешь рукой по волосам. Вот так, снизу вверх, имитируя подзатыльник. Хлопаю дверью желтобокого такси, безуспешно прикрывая лицо от порывов ветра и слепого полотна ливня. Потому что ты просишь. Четыре дня назад ты впервые вышла на сцену без меня, и, конечно, запретила директору и мальчикам мне звонить. Ты прекрасно знала, чем кончится этюд. Я не получаю билетов на самолёт до города, где состоится мой собственный концерт, и не первый раз. По твоему взгляду, полному ко мне отвращения, я, конечно, догадаюсь, что навязываюсь на роль шута в нашей группе. Наверное, стоило сразу требовать красно-зеленую шапку с бубенцами. От такси до входа в здание со студией метров сто, и их хватает, чтобы остервенелый густой ливень смог напитать тонкий слой верхней одежды до последней нитки, намочить волосы. Войдя в здание, слышу голоса Иволги и Пальцевой. Ты смеешься — стало быть, в хорошем настроении. На ходу снимаю легкую тканевую куртку, тяжелую от воды — тебе будет неприятно здороваться. Круглая ручка небольшой студии легко мне поддается. Вытираю лицо рукой, тут же запрокинув мокрые сосульки отросших волос назад, получаю резкий, страшно жгучий удар в левую щеку. Ты со мной приветлива. — Здравствуй, Дин, — рефлекторно прикасаюсь к пострадавшему месту, едва ощущая боль — щеки красные от холодного ветра, не так горячо от твоей пощечины. Больше стыдно перед мальчиками. За что ты при всех? Воцарившаяся гробовая тишина всех присутствующих музыкантов и нынешнего директора аккомпанирует тому, с какой ядерной «нежностью» ты прожигаешь мою сетчатку взглядом. — Ребят, сходите покурить. Пожалуйста. Нам нужно поговорить, — ты оборачиваешься к замеревшим парням и следом обращаешься к ожидавшей такой развязки Лорке, расположившейся на подраном синем диване у противоположной стены. — Наедине, — а этого она не ждала, потому, вскинув бровями, забрала сигаретную пачку у тебя из рук и вышла следом за мальчиками. Тяжёлая дверь со звукоизоляционным покрытием захлопнулась за её сильной спиной. — Давно не виделись… — Здравствуй, — она протягивает мне маленькое полотенце, снятое со спинки стула, такого же потрепанного жизнью, как синий диван. Мне хочется скрутить протянутую ткань верёвкой и обвить вокруг твоей шеи, чтобы как следует затянуть, насесть на тебя сверху, придавливая коленом к полу, а ботинками ломая тонкие пальцы рук, которыми ты когда-то умела меня любить. Притягиваю тебя за шею, табачный запах вперемешку ароматом твоего тела сводит меня с ума. Ты целуешь глубоко, больно кусая за нижнюю губу. Любишь пускать кровь, не только себе. В стену припечатывает грубый толчок в ослабшее плечо. Ты сдергиваешь с меня мокрую одежду, поверхностно, чтобы не промокнуть самой, чтобы не было противно. Разворот — больно лицом в стенку. Вода с волос мгновенно оставляет пятно на плоскости, украшенной безвкусными фотообоями, смешивается с кровью над верхней губой — мои слабые сосуды в носу тебя не выдержали — заливает рот солёным металлом. Ты так просишь. Одной рукой я расстегнула ширинку своих брюк, притянув твои бедра к своим. Хочешь дам сзади? Заметив, что разбила мне нос, ты странно улыбаешься, ласково собирая кровавую слюну с моих губ двумя пальцами. Шепчешь какой-то бред, не успеваю расслышать — резко проникаешь в меня. Решила, что моя кровь это подходящая смазка. С тобой так всегда, это твой цвет. Я не спала с тобой так давно, а сейчас ты берёшь меня мокрую, грязную, в студии, пропахшей никотином и мужским потом. Ты так сильно меня хотела все это время, родная, поэтому крепкими пальцами с упоением оставляешь мне синяки. Я рвано выдыхаю от вбивающих движений, прикрывая рот правой рукой, чтобы кровь стекла по руке к локтю, не замазала пол. Теперь тебе не нужно объяснять грязь от меня. — Сними, — рвано дергаешь за шлевки, я подчиняюсь. Просишь так. Проседаю на пол от удара ботинком по коленкам — а теперь захотела сверху, как нетривиально. Как свойственно тебе. Опускаешься следом, надеешься поймать каждый болезненный стон, и злишься, не получив свое, все сильнее вколачивая внутрь длинные красивые пальцы. — Нихрена не получишь, — опираюсь о стенку, ищу равновесие, смыкая ладони в кулак и чувствуя нервное горячее в затылок. — Я всегда получаю то, что хочу, поэтому ты сейчас подо мной, стоишь на коленях, тебя это раздражает, — кровь быстро высыхает, скатываясь в комки, царапаешь изнутри нарочно. — Говори, что больно, я же это чувствую, — рычишь, дергаешь на себя за влажные пряди. Только больше тебе — ни хуя. Раздвигаешь мои колени, хорошенько стирая кожу о шершавый холодный пол, жмёшь до кровавых гематом, давишь — хочешь. Не дожидаешься ничего, кроме шипения сквозь зубы. Отстраняешься, так и не закончив. Растянешь удовольствие и меня позже, в номере безымянной гостиницы, заново содрав до мяса, обновишь рубцы-метки. Пытаюсь поцеловать тебя, но ты дергаешься от меня, как ошпаренная. Ты причинила мне столько боли, что физическая словно песчинка в море, о, моя девочка. — Кончай мне врать! — тянешь за ворот, ткань страдальческии трещит от растяжения не выдержавшей нитки, поднимаешь меня на ноги, и я с трудом встаю. — Не вру, — улыбаюсь. Видишь, как нежно получилось, смотри в глаза, как ты всегда хвастаешься. Ты устала от людей и нервов ни к черту. Моя сильная, хрупкая девочка. Натягиваю одежду, любовно рассматривая твои красные пальцы, только бывшие во мне — смазка вперемешку с коркой засохшей крови. Отвернувшись от меня на прощание, опираешься о край стола, где расставлены звуковые пульты и разные примочки для корректировки твоего голоса. У альбома цвета крови выйдет отличный звук.