warm

Мне снится удивительный сон. Будто мы сидим в нашей квартире и на дворе зима. За окном лютая метель, и отопление дает слабину. Сначала ты варишь нам какао и параллельно с улыбкой бросаешь мне: «Милый, любимый». Огни и разноцветные гирлянды начинают сверкать словно по волшебству. На мне кажется шерстяной свитер и толстые зеленые носки с флисом внутри, но я все равно ужасно мерзну, а ты стоишь в одной толстовке и в пушистых тапочках-кошках. У тебя ужасно влюбленный взгляд, я даже умиляюсь с того, какой же ты уютный сейчас. Потом ты разливаешь какао и гладишь меня по волосам, зарываешься в них и все еще улыбаешься. И я наверное улыбаюсь в ответ. Метель стучится в окна, и снег кружится в танце над шумными улицами. Наша небольшая квартирка, как на ладони: можно поднять и согреть, потерев пальцами, а снаружи гомон и счастливая суета. У меня на сердце такая же, но я не подаю виду, просто смотрю на тебя и ощущаю какое-то умиротворение. Тебе весело. Ты травишь анекдоты, которые мы вчера слышали по радио, рассказываешь о книгах, которые тебе порекомендовал знакомый, болтаешь что-то на своем химическом языке, достаёшь из рукавов леденцы, словно Санта Клаус и пытаешься предложить мне. А я сижу и подрагиваю от холода, все-таки зима не жалеет. Тогда ты берёшь нашу маленькую квартиру и трешь руками стены, пытаясь меня согреть. Придурок. Зато какой уютный. Потом ты спускаешься обратно и крепко обнимаешь меня. Я чуть чуть расплываюсь от твоих прикосновений: они тёплые и очень мягкие. — У тебя какао остывает, — улыбаешься ты. А мне все равно. Я утыкаюсь тебе лицом в грудь, понимая, что ты гораздо теплее остывающего какао в дурацкой новогодней кружке. И наконец-то согреваюсь… — Кенма, пока ты тут спишь, твое какао действительно превратится в холодную сладкую жижу. Проснись, милый. Я с трудом разлепляю глаза. Мы сидим в нашей небольшой квартире на кухне с отвратительным отоплением, за окном снегопад, повсюду развешаны гирлядны, передо мной на столе стоит дурацкая новогодняя кружка с почти остывшим какао, и Куроо гладит меня по спине. Но взгляд у него такой же, как во сне, будто зрачки сейчас растекутся в маленькие сердечки и выпрыгнут наружу. — Ты заснул, чуть не упав лицом в кружку, — этот придурок хихикает и чешет мне макушку. И я хриплю спросонья: — Спасибо, что спас меня от этой участи, дурак. И он даже не злится на меня. Наверное понимает, что я не особо способен выдавать сейчас нечто более связное. За окном метель, на стене мигает гирлянда, мы пьем какао, и мне хорошо от одной мысли, что этот дятел меня согрел. Куроо пожалуй придурок. Зато самый уютный из всех придурков на свете.