***
16 февраля 2021 г., 07:18
Комната была темной, пропахшей сигаретами, стонами и душным разочарованием в своих поступках.
Джон очень мало что помнит со вчерашнего дня. За плотными шторами уже, должно быть, светит солнце. Из-за двери раздается бульканье чайника на плите. О боже…
Внезапно, до Леннона доходит.
мнимой бесполезностью.
Чтобы Джон и Пол спали в раздельных мирах, маскируя свое одиночество. Пол ― в мире Линды, фермы и семейных ценностей. Джон ― в мире Йоко, Нью-Йорка и белого цвета.
***
―…Приезжай, я сказал! ― из трубки слышится глухой истерический всхлип. ― Пол, нет. Мы уже со всем разобрались, я сейчас не хочу с тобой в принципе коммуницировать, ― произносит Джон сквозь зубы, мечтая, чтобы этот разговор в конце концов закончился. ― Леннон! Ни с чем мы не разобрались, мы, блин, просто с тобой разошлись, как в море корабли, и… даже не разговаривали об этом! Джону впору закатить глаза и начать биться головой о ближайший дверной косяк. Вот нахрена он ему звонит? Уже прошло три года с того момента, когда они в последний раз разговаривали, но разговор этот завершился на обоюдном «отъебись!», так что более, чем ясно, что ничем хорошим не закончится и этот разговор. Джон молчит, словно бы специально испытывая Пола. В трубке прерывисто дышат. ― Отлично! Можешь не приезжать! ― в конце концов взрывается Маккартни. ― А я наглотаюсь кислоты и сдохну! ― после этих слов, по логике, Пол должен был с треском бросить трубку, но вместо этого до Джона доносится звук того, как Пол сползает, очевидно, по стене со звуком глухого удара. —…Пол? Снова всхлипы. — Пол, ты в порядке? — сердце снова начинает биться быстрее, а в животе становится щекотно. Вот и то, чего Джон боялся. Чувства к Полу Маккартни, которые он в течение этих трех лет закапывал глубже в себя — закапывал, не убивал! — они, словно зомби в каком-то дешевом фильме, снова начали выбираться наружу. Он пытался убедить себя в том, что он любит Йоко. Нет, позвольте, он её любит, причём очень сильно, сильнее всего в жизни. Но Пола он любит больше. От внезапного осознания этого становится скверно, так скверно, что хочется просто сдохнуть. Такое простое, человеческое желание, приходящее к людям так часто, что его уже и замечать-то особо перестали. — Я не в порядке, — приглушенно выдавливает из себя Маккартни. — Я напился. Я не знаю, что мне делать, мне страшно… Джон тяжело вздыхает и, сомневаясь, хмурится. Предательское сердце колотится всё так же сильно, с потрохами выдавая хозяина. — Ладно, — все же решается. Йоко дома нет. Не будет и завтра — уехала к родителям. — Называй адрес. Новая квартира Пола оказывается совсем недалеко от той небольшой квартиры, которую они с Йоко уже года два точно снимают. Леннон вполне может дойти до Пола минут за десять. Джон ненавидит февраль. Не весна, но уже и не зима. Холод быстро опостылевает, хочется солнца и тепла. Снегопад больше не доставляет былого восторга, да и не такой он, какой был в декабре. Холодно. Третий этаж, четвертый. Джон бежит по лестничной клетке — лифт сломался. Пол открывает дверь — покрасневшие глаза, искусанные губы. — Джон… — и не объяснить ведь, что он вкладывает в это слово. Просьбу. Тоску. Недоверие. Какие-то жалкие осколки любви к нему, которые он сумел наскрести в себе. Кажется, секунда — и они уже лежат на ковре. Ничего такого, просто лежат на спинах, глядя в потолок. Руки их чуть касаются друг друга поначалу, а после и вовсе сплетаются вместе. Может, сначала они даже не говорят друг с другом. Как бы вычурно не звучало, но они уже давно научились разговаривать без слов. Слова часто смущают, слова слишком просты для того, чтобы объяснить то, что творится между ними. Но все же иногда необходимы. — Пол, что мы делаем? — еле слышно выдыхает Джон. — Я не знаю, — честно отвечает Маккартни. Мысль висит в воздухе, но озвучить ее никто не решается — им не стоило видеться. Сейчас вся та иллюзия их собственной счастливой жизни отдельно друг от друга, что они своими руками построили — их же руками рушится прямо на глазах. Они снова молчат словесно, но не тактильно — рука Пола очень осторожно, боязливо переворачивается в руке Джона, нежно проводя пальцами по его ладони, замирая, снова лаская: аккуратно, неуверенно, в ожидании ответа. И Леннон, предварительно послав все к черту, отвечает — обхватывает беспокойные пальцы Пола своими, ведёт большим пальцем по раскрытой ладони, теснее сплетая свои и его пальцы. Ласка нехитрая, почти невинная, далеко не такая, какие между ними бывали чаще всего. Но после такого долгого перерыва нужно начинать с малого. Если уж задумали начинать. А задумали ли?.. Пол наливает виски в обычные кружки, а Джону хочется возразить, что тот и так уже слишком много выпил. У виски вкус губ Пола. Или наоборот. Джону искренне хочется проверить, так что этим вполне можно оправдать то, что в следующий момент их языки уже сталкиваются друг с другом в жадном поцелуе со вкусом всех тех «я скучаю», которые были молчаливо высказаны ими этим вечером. Алкоголь течет у Пола по подбородку, Джон его, блять, слизывает, пока в голове отчаянно пытаются задержаться мысли о том, что они, Джон и Пол, два женатых мужчины, которые не разговаривали в течение вот уже почти трех лет, сейчас остервенело целуются, как будто пытаясь что-то доказать. Но кому?.. Леннон не может сказать, сколько они выпили и как долго целовались. И только ли целовались. Просто в один момент он находит себя на двуспальной кровати, рядом с Полом. Тот говорит о чем-то много, долго, тяжело. О том, что устал. О том, что не хочет больше с Линдой ― хочет с Джоном. О том, что любит. Ждет окончательного ответа от Джона. И Джон просто соглашается со всем; снова целует, снова говорит, что тоже любит. Не думая, абсолютно не желая думать. Об этом, по крайней мере. А хочется ему думать о прошлом. О том, например, что когда они двое были подростками, Джон научил Пола зачесывать волосы в стиле Элвиса. Пол всегда перебарщивал с бриолином или еще каким дешевым гелем для волос. От него всегда пахло приторно-сладкой, бьющей в нос химией. Леннон обожал под конец дня, прямо перед тем, как Полу пора было уходить домой, зарываться ему в волосы рукой, вызывая возмущенное шипение, но растрепанным Маккартни ему нравился даже больше. Он навсегда запомнил эти надутые в притворной обиде губы, чуть сведенные брови и немного сморщенный носик. Джон знал, что губы все равно против воли расплывутся в улыбке после аккуратного поцелуя и очередного комплимента, а на собственных руках останется запах его волос. Казалось, аромат этого геля навсегда впитался в Пола, хоть он им уже и не пользуется ― Леннону каждый раз чудится, что Маккартни пахнет и этим приторным гелем в том числе. Еще ему хочется думать о том, какие у Макки огромные глаза. И ничуть ведь не поменялись с тех пор, как он был подростком. Зеленовато-карие, переливающиеся всеми оттенками этих двух цветов, всегда с искоркой чего-то такого по-детски наивного. В уголках очаровательно собираются мелкие морщинки, когда он улыбается, а улыбается он часто. Освещает своей солнечной улыбкой хмурого Джона, а он, как луна, сдержанно этот его свет отражает. И Джону пришлось смотреть, как вся солнечность в Поле разбивается на мелкие-мелкие осколки. Как взгляд становится отчужденным, враждебным и самую чуточку, невольно ― искренне-печальным. И в этом был виноват Джон. Он тогда не понимал, что он вообще творил, словно не видел, что делает и не слышал, что говорит. Словно в мозгу все нейронные связи сложились в одно простое «Йоко». О, если бы Джон только мог сказать себе три года назад, что прекрати, Леннон, не смей так обращаться с Полом, ты не понимаешь, во что это выльется, если бы… все было бы совсем иначе.***
Джон встает с кровати и выходит на кухню. Пол сидит за столом и, услышав шаги Леннона, поднимает голову. В его глазах такая надежда и былая нежность, от одного ощущения которой Джону безумно хочется сбежать с Полом ото всех. Навсегда. Но иллюзии имеют свойство рассеиваться, уступая место реальности. ― Пол, мне стоит уйти, ― слова разрезают воздух, словно бы отделяя ту часть времени которая была до того, как он эти слова произнес, от той, которая будет после. ― Уйти? ― голос Пола мгновенно окрашивается испуганными нотками. ― Джон, а как же?.. ― он замолкает, хмурится, сжимает побледневшие губы, так и не высказав вопрос целиком. ― Ты же понимаешь, что не выйдет именно так. Я погорячился. Ты тоже. Вчера это все было… ошибкой, ― Леннону свой же голос кажется чужим, словно бы он слышит его со стороны, а не от себя самого. Где-то внутри больно покалывает какое-то непонятное чувство. Пол молчит, низко наклонив голову. Хмурится сильнее, явно сильно над чем-то размышляя. ― Но это не значит что мы не сможем с тобой начать с чистого листа. Ты знаешь, что от жен с детьми избавиться не получится, да и не следует. Если хочешь, можно просто… быть друг с другом когда получается, если понимаешь о чем я, ― Джон молчит, закусывая губу. Потом поднимает глаза на Маккартни и говорит снова, будто ставя точку. ― Я ведь люблю тебя. ― Я не могу тебе доверять, ― глухо и отрывисто произносит Пол. ― только не после того, что было, Джон. Я тоже все сейчас понял, и ― нет. Мы правда погорячились, я был пьян. Тебе действительно надо уйти, а видеться нам не стоит. Почему-то у Джона такое ощущение, будто из него с корнем вырвали что-то безумно важное, то, без чего он совсем не может прожить. Он не осознает, как оказывается на улице, а после ― уже дома. Он знает, что этой ночью он будет засыпать в одиночестве, и будет ему казаться, что Пол спит в совершенно отдельном мире, и что миры их никогда не соприкоснутся, ни за что. Он носом будет зарываться в собственную футболку, потому что от нее слабо доносится запах юношеской дерзости и смущения, запах поздних пятидесятых, приторно-сладкая химия, поселившаяся у Маккартни в волосах. Этот запах и будет той маленькой ниточкой, что той ночью будет соединять их миры, хотя бы невесомо и с первого взгляда незаметно. А на следующий день приедет Йоко, и футболку придется кинуть в стирку, чтобы разорвать эту нить за
