Сила и темнота сочетались одинаково

― Ты идиот, ― сказал Элайджа Майклсон, и вместо того, чтобы возмутиться, его младший брат Кол понурено повесил голову. Не съязвил, не зарычал в ответ, не кинул горький ответ, который еще бы больше распалил Элайджу ― нет, просто наклонил голову в самом покаянном жесте, на который был способен. Он и вправду был идиотом. Он имел неосторожность рассказать Лагерте Майклсон ― дочери их брата Никлауса и Хейли Маршалл ― что Элайджа был влюблен в Хейли. Кол даже не смог бы сказать, на какой момент разговора пришлась эта информация, но она вырвалась из его слишком болтливого рта, и вернуть ее уже назад было нельзя. Лагерта поднялась к себе и больше не выходила. Кол пытался поговорить с ней ― потому что Ребекка, Никлаус и Элайджа были заняты чем-то, ушли еще рано утром, и племянница осталась наедине с дядей. Они позавтракали блинчиками, посмотрели какой-то фильм, пообедали пиццей и прочим фастфудом, играли в видеоигру, и в какой-то момент Кол сказал то, что сказал. Конечно, для Ребекки и Никлауса эта информация интереса не представляла. Как и не было бы важно, узнает это Лагерта или нет… Точнее, это было бы неважно при иных обстоятельствах, но ситуация была такова, что помимо того, что Лагерта была дочерью Никлауса, уже год она пребывала в статусе возлюбленной их брата Элайджи, поэтому и без того пикантная ситуация стала еще более неловкой. В целом, они все считали, что на инцест это не тянет ― ведь Элайджа был всего лишь единоутробным братом Никлауса, и сама Лагерта считала, что ничего страшного в их связи не было. Элайджа потер переносицу, стараясь отвлечься от неприятных размышлений. Лагерта ожидаемо не захотела его видеть. Как объясняться перед своей молодой возлюбленной он не знал. Всегда находил для нее слова, сколько лет вместе жили, а теперь словно разом позабыл все слова на всех языках мира. По-хорошему стоило все-таки настоять, прийти к ней, все объяснить, ведь неизвестно, как она могла накрутить себя за это время. Он мог сделать это мягко и ненавязчиво, ласково и убедительно ― как делал всегда, когда дело касалось Лагерты. Но когда щелкнул замок двери, и она приоткрылась потоком магии, и Лагерта сдавленно проговорила: ― Только папа, ― Элайджа не нашел в себе силы последовать за братом. Хотя, без сомнения, мог. Ребекка тоже не стала вмешиваться, предпочитая остаться внизу, на тот момент, если Лагерте понадобится женская поддержка. Никлаус все-таки был мужчиной, и хотя свою единственную дочь любил безмерно, не мог осознать весь спектр чувств, что испытывает восемнадцатилетняя влюблённая девушка, узнав такую непростую правду о прошлом своего возлюбленного. А Лагерта, кроме всего, как вампир испытывала все ярче, и как оборотень могла быть резкой и непредсказуемой. Никлаус Майклсон сидел в комнате дочери и успокаивающе гладил ее по волосам, пока девушка продолжала вздрагивать в остаточных рыданиях. Лагерта была похожа на него, на Ребекку, на Эстер ― была похожа на Майклсон, наверное, поэтому Никлаус решил дать ей скандинавское имя, означающее «защитница». В свои восемнадцать она очень напоминала Ребекку в том же возрасте ― красивая молодая девушка высокого роста и среднего телосложения. У неё были пухлые губы и бледная кожа ее тети и бабушки, и темновато-блондинистые, слегка волнистые волосы и голубые-зеленые глаза ее отца, и его же ярко выраженные скулы. — Это было давно, еще до твоего рождения, ― попытался ободрить он, хотя с этим лучше бы справилась Ребекка. В конце концов, она была главной женщиной в жизни Лагерты после того, как ее мать Хейли Маршалл была убита вместе со своей стаей. Лагерте тогда не было и двух лет. Никлаус же слабо представлял, что надо было сказать дочери, которой вот так резко ударили по сердцу. ― У них была симпатия, но ничего серьезного. Сначала твоя мама была беременна тобой, а потом вышла замуж за Джексона и была ему верна. ― Но это было, ― слегка надрывно произнесла Лагерта, и Никлаус ничего не смог ей возразить. Было ― и этот факт не мог радовать Лагерту или остаться ею незамеченной. Никлаус на ее месте давно бы крушил и метал все, злился и ненавидел, и может даже пару раз сломал шею кому-нибудь. Колу, например ― за то, что много болтает. Но ситуация осложнялась еще и тем, что Хейли была ее матерью. Да, Лагерта ее практически не знала, она была маленькой, когда ее не стало, но кое-что малышка о ней помнила. Теплоту рук, мягкость волос. Образ матери был для нее озарен ореолом света и добра, почти невинностью… и узнать такое было больно. Про Татию, Кэтрин, Селесту она знала, но эти женщины были уже мертвы, а Хейли была ее матерью. От этого становилось больнее и противнее. Когда Хейли умерла, Никлаус не смог отослать дочь, что сделал бы хороший отец ― подальше от Нового Орлеана, подальше от врагов, от опасности, подальше от смерти. Он оставил Лагерту с собой, и не сожалел об этом ни часа своей жизни. Она была светом для всей их семьи, их маленькой надеждой и большой радостью. Клаус не представлял, как бы пережил все, что с ними случилось без маленькой принцессы. Конечно, Лагерта росла изолированным ребенком. Ни про какие детские сады, школы или нечто подобное речи не шло. Она училась всему на дому, и была умнее сверстников ― ее дяди Кол и Элайджа, тетя Ребекка и отец Никлаус были умнее школьных учителей. Они давали ей настоящие знания, а библиотека изобиловала книгами на разные тематики на разных языках, что неплохо удовлетворяло тягу к знаниям любопытной малышки. Сложно не было, ведь Лагерта никогда бы не пошла в университет, не стала бы работать в офисе. Она ― Майклсон, дочь первородного гибрида, самое сильное существо на этой планете. Ей можно было прожить и без диплома, верно? Отец ― как и вся семья ― узнал об этой связи случайно, когда Элайджа и Лагерта были вместе уже полгода. Кол не посмел об этом шутить, но шутки о том, как ловко водили их всех за нос, пряча очевидное на виду, у него наверняка были, и Лагерта иногда и хотела их услышать, а иногда благодарила небеса за то, что этого так и не случилось. Поймали их, на самом деле, во время самого безобидного занятия. Они с Элайджей сидели на полу около горящего камина в его комнате, и он что-то рассказывал ей про Италию. Она сидела, прижавшись к его боку, переплетая ноги, и поглаживая кончиками пальцев мышцы на его руках. Элайджа был босой, в черных штанах, и рубашке. Белая рубашка, впрочем, функцию свою выполняла меньше, чем наполовину ― рукава закатаны, а застегнута только одна пуговица на торсе. На ней же был только комплект черного, кружевного белья ― несомненно, дорогого, французского; Ребекка говорила, что даже если девушка не в отношениях, красивое белье позволяет ей чувствовать себя увереннее ― и его белая рубашка. Голые ноги, переплетенные с его собственными, не были прикрыты хоть чем-то. Элайджа чувствовал, как чуть ниже живота затягивается узел. Разговор поминутно прерывался поцелуями. Первородные всегда славились своей элегантностью, но мало кто знал, что даже в таких обычных вещах, как поцелуи, Элайджа и Лагерта ей не изменяли. Она дразнила его, обводя кончиком языка его губы, но как только он хотел было прикоснуться своим языком к ее или проникнуть в ее рот исключительно в исследовательских целях, она тут же закрывалась или сдвигалась к уголкам его губ. Они были вместе уже несколько месяцев, но он так и не понял, что она играет с ним каждый раз. Он думает, что она просто не любит этого, пока он не в ней. Никлаус зашел именно на таком моменте. Сначала Клаус был зол. Ох, в какой же ярости он пребывал. Каждый их разговор с Элайджей заканчивался едва ли не дракой, где гибрид просто срывался, и от души чистил брату лицо. Ребекка и Кол устали их разнимать, Элайджа никогда не отбивался, и только Лагерта каждый раз вставала между ними, со слезами на глазах висла на сжатой в кулак руке Никлауса, и несвязанное что-то говорила, пока Клаус наконец не отходил от избитого брата, который поднимался с трудом на дрожащие ноги, и слабо улыбался Лагерте, когда Никлаус уводил ее, обняв за плечи. Она была смелой девочкой, на самом деле очень смелой. Она не боялась постоянно следующей за ней смерти, не боялась всех их врагов, не боялась быть единственной в своем роде ― внучкой самой могущественной ведьмы, дочерью оборотня и гибрида. Необыкновенная, одна на всю Вселенную. Но Никлаус… ее отец был особенным. Она с ним громко смеялась, она с ним могла плакать, она с ним могла быть просто девочкой, которая боится и сомневается. Клаус всегда считал это главным признаком доверия между ним и дочерью ― показывать свои эмоции. Она была не просто его принцессой, она была его принцессой-рыцарем, что утром скачет на войну, а вечером танцует на балу своей победы. Сила и темнота сочетались в ней одинаково. Эта девушка всегда была наполовину богиней, наполовину исчадием ада. Клаус мечтал о такой дочери. А Элайджа, оказывается, мечтал о такой женщине. А потом… потом он увидел, что это один из возможных вариантов решений многих проблем, и единственный верный вариант. У Лагерты никогда не будет хорошей семьи, у нее никогда не будет хорошего мужа, которого бы она ждала с работы, у нее не будет детей, а каждого ее возлюбленного могли убить просто чтобы досадить. Не ей даже ― ее отцу. Да и в современных парнях Никлаус был более, чем разочарован ― они давно не походили на рыцарей и джентльменов из прошлых веков. Никто из них не был достоин Лагерты Майклсон, дочери Никлауса Майклсона. Лагерта выбрала того, кого знала с детства. Своего дядю, Элайджу. Того, кто был галантным, красивым, умным, верным, преданным, надежным, родным. Никлаус никогда бы не признался, но достоинства его брата были очевидны. Он бы хотел видеть подобного мужчину рядом с дочерью, хотя бы потому, что Элайджу было сложнее убить, и он бы сражался за Лагерту до последней капли крови. Он бы никогда не обидел ее, не сделал больно или плохо. Но все равно ― его брат и его дочь. Это было слишком, даже для Никлауса. Даже Кол не осмеливался шутить на эту тему, хотя было видно, что сдерживается он с трудом. Кол ― персонаж в их семье с самыми свободными нравами ― легче всего отреагировал на внезапные новости. Не выступал открыто, но он как-то вскользь заметил, что в королевских династиях часто женят родственников ― братьев и сестер, кузин и кузенов. ― Инцест практиковался в традициях бракосочетания фараонов и инков и правителей некоторых других античных государств, ― заметил Кол. Никлаус, который пытался заручиться поддержкой всей семьи в этом вопросе, понимал, что его в союзники не получит. ― Например, Рамсес II после смерти старших супруг Нефертари Меренмут и Иситнофрет женился на своих старших дочерях. И Клаус понимал, что Кол был по-своему прав. Никто чужой не войдет в их семью, никто, кто не был бы Майклсоном. А Элайджа был терпелив, правда был. Он глотал свою гордость раз за разом, приходил к Никлаусу на поклон, говорил и объяснял, даже если все снова сводилось к его избиению. И несмотря ни на что, он оставался верен Лагерте ― он дарил ей цветы, ее любимый шоколад, разговаривал с ней и чему-то учил. Он не оставил ее, показывая, что любит и никакие трудности ему не страшны. И показывая брату, что он будет с Лагертой, пока она сама этого хочет. Элайджа не находил в себе силы отказаться от той, которую полюбил больше, чем жизнь. И в конце концов, Никлаус смирился. Дал добро на то, чтобы его брат встречался с его дочерью. Элайджа был счастлив и благодарен. Лагерта была счастлива и, наконец-то, спокойна. А Никлаус просто в какой-то момент понял, что рад тому, что рядом с его дочерью находится сильный мужчина, который будет умирать за нее тысячу и сто один раз… как и сам Никлаус. — Ради своей дочери я пойду в ад, ― сказал как-то раз Никлаус. ― А ты далеко пойдешь, брат? Элайджа тогда даже не отвлекся от чтения, лишь кинул быстрый взгляд на спящую на коленях Никлауса у камина Лагерту, и совершенно спокойно ответил: — Похоже, в ад мы отправимся вместе. Так, будто знал это всегда. А сегодня вечером Лагерта неожиданно отказалась прийти на обед, и когда Никлауса это взволновало, Кол ударил себя по лбу и вспомнил, о чем рассказал племяннице сегодня утром. Первородные сначала замерли на несколько секунд, а потом метнулись все в разные стороны ― Никлаус на вверх к дочери, Элайджа ― к Колу, Кол ― от Элайджи, а Ребекка ― между ними. Потом Элайджа ― пояснив Колу, кто он есть ― тоже пошел к комнате племянницы, но девушка сказала, что не хочет его видеть. Поэтому старший брат вернулся вниз, высказывая Колу кто он есть, Ребекка просто сидела внизу, понимая, что Никлаусу с Лагертой она не поможет, Элайджу не успокоит, а Кола от его лекций не спасет. Уж лучше слова. Никлаус погладил дочь по волосам, ощущая их привычную мягкость. Поцеловав в макушку, он ласково обратился к дочери: ― Ты чего-нибудь хочешь? ― Чая и конфет, ― подумав немного, Лагерта добавила. ― И побыть одна. Никлаус вздохнул. Меньше всего он хотел оставлять дочь одну, однако он понимал, что ей надо обдумать все в одиночестве. Став ее единственным родителем, Никлаус обнаружил, что вложить свои мысли в голову ребенку очень сложно. Поэтому он мог лишь сказать то, что Лагерту бы успокоило прямо сейчас, но обдумать все это и принять решение она должна была сама. Поэтому Клаус понимающе кивнул, выпустил дочь из объятий и встал с кровати. Лагерта встала и подошла к широкому подоконнику, села на него и, прижав колени к груди, замерла. В неярком свете она напоминала красивое изваяние, нежное и печальное. Никлаус вышел и спустился вниз. ― Ну, как она? ― сразу метнулся к Никлауса Элайджа, мгновенно позабыв о незадачливом младшем брате. ― Хочет чая и конфет, ― вздохнул Клаус, и понятливая Ребекка тут же унеслась на кухню, чтобы исполнить пожелание любимой племянницы. ― Меня все еще не хочет видеть? ― скорбно спросил Элайджа. ― Хочет побыть одна, ― сказал Клаус, не желая отвечать на вопрос брата правдой. Лучше пусть он думает, что она никого не хочет видеть, чем не хочет видеть только его одного. Элайджа понимал, что у Лагерты есть причины желать одиночества. Так легче всего все обдумать, но она ― умная девочка, такая же умная, как и ее отец, и может даже умнее ― должна была понимать, что ничего серьезного не произошло. Да, Элайджа испытывал определённые чувства к ее матери, но это было почти восемнадцать лет назад, никакой связи между ними не было. Лагерта не должна была опасаться того, что Элайджа пытался ею заменить Хейли… и все же, она могла так думать. Элайджа тогда очень быстро сдался. Он не любил об этом вспоминать, но все было именно так. Никлаус сильно любил дочь, а Элайджа любил ее слишком сильно. Никлаус был королем Нового Орлеана, его сестра Ребекка ― королевой, Кол ― воином, а Элайджа так получилось, что дипломатом и политиком. Поэтому с маленькой принцессой часто сидел он. Воспитывая Лагерту, Элайджа часто задавал себе вопрос: а как бы он хотел, чтобы его возлюбленная поступила? Ни Хейли, ни Татия, ни Кэтрин ― его идеальная возлюбленная, какой бы он хотел ее видеть? А потом он влюбился в ту девушку, которую воспитал. В свой идеал. Конечно, он не сразу осознал это. Сначала были сущие мелочи ― желание обнять чуть крепче, поцеловать в щеку чуть дольше, сесть ближе, больше рассказать и больше выслушать ее. Элайджа ― у которого никогда не было ни детей, ни племянников, только младшие братья с сестрами, с которыми они были погодками ― считал, что это нормальные желания с единственным ребенком в семье. Нормальные желания дяди быть рядом с девочкой, которую он воспитывал. А потом как-то, во время прогулки в парке, какой-то торговец сладостей принял их за влюбленных, и предложил молочный коктейль «на двоих». И Элайджа понял, что пропал. И это стало настоящей мукой. Теперь думая об этом варианте, Элайджа видел только ее. Он видел Лагерту, и ему хотелось делать все то же самое, что и до этого, но по-другому. Обнимать ― крепко, собственнически, за талию, под грудью, за плечи, прижимая ее к себе и прижимаясь к ней в ответ. Лагерта, как потом оказалась, поняла свои чувства намного раньше. Она кротко сносила все его порывы и разрывы, дожидаясь, пока он сам все поймет, осознает и решит для себя. Лагерта была мудра не по годам, и обладала терпимостью своей бабушки Эстер, не иначе, потому что другие Майклсоны терпеливы не были. Элайдже понадобилось три месяца, чтобы все осознать, возненавидеть собственные, но такие чужеродные мысли, и решить, что без Лагерты жизнь будет пустой и незначимой. Он пытался забыться с другой женщиной, но ничего не получилось ― ни в физическом, ни в эмоциональном плане. Пахла она не так, внешность ее была не такой, движения и голос не такими ― в ней не было ничего от Лагерты, и мысль о том, чтобы прикоснуться к ней, была неправильной и вызывала омерзение. Он вернулся домой, но от него сильно пахло чужими женскими духами. Кол отпустил шутку по этому поводу. Лагерта поджала губы, сильно сжала вилку в тонких пальцах и не разговорила с ним целый вечер. Элайдже было невыносимо от этого. А через четыре дня случилось это. В тот вечер ― Элайджа помнил это невероятно четко ― был сильный дождь, и он промок. Никлауса, Ребекки и Кола не было ― тогда они редко собирались вместе, действуя по плану свержения власти Марселя, и пересекаясь не более, чем на час. Элайджу оставили в роли «няньки», и в тот момент он был рад этому. ― Кажется, ты промок, дядя, ― удивленно и растерянно сказала Лагерта, отвлекаясь от книги. Кажется, она была удивлена тому, что обычно педантичный Элайджа позволил себе быть в таком виде. Элайджа открыл рот, и слова сорвались с его губ раньше, чем он успел их обдумать. ― Ну так раздень и согрей меня. Глаза Лагерты в этот момент он вряд ли когда-нибудь сможет забыть. Он закрыл дверь в ее комнату, одним шагом преодолел расстояние между ними, отложил книгу в сторону и в первый раз взял ее, даже почти не раздеваясь. В последствии сожалел об этом ― все-таки, первый раз девушке надо было устроить как-то более романтично и красиво, со свечами, розами и прочей романтической атрибутикой, но случилось все так, как случилось. ― Просто прими меня. Стань моей. Обещаю, ты привыкнешь, и тебе начнёт это нравиться. Как будто Лагерта могла ему сопротивляться. Он забыл, что это ее первый раз. Она забыла, что это ее первый раз. Были только тела, сплетенные в агонии страсти, лихорадочное дыхание и животные стоны. Власть мужчины над женщиной, власть женщины над мужчиной, вечный бой, где нет победителей… Когда все кончилось, Лагерта долго приходила в себя, постепенно вспоминая кто она и где. Сердце успокаивалось, из оглушительного грохота в ушах, превращаясь в трепет рвущейся из груди маленькой птички. Майклсон казалось, что она только что пережила землетрясение… или цунами… или падение метеорита… Элайджа, как скала в штормовом море, прижимал племянницу к себе так отчаянно, будто она исчезнет, стоит ему разжать объятья. Лагерта обняла за талию, ощущая под пальцами затихающую дрожь его мышц. — Эй… — прошептала она, нарушая внезапно обступившую их тишину. — Кажется, у меня ноги отказали. Элайджа тихо рассмеялся и поцеловал Лагерту в лоб, словно ребенка: — Какой комплимент моим стараниям, — промурлыкал он и вышел из нее, поднимаясь. Лагерта расслабленно валялась на прохладных простынях и беззастенчиво смотрела как он раздевается. Ее дядя Элайджа был красив, словно редкий клинок. Такой же обманчиво стройный, но острый и опасный. Твердые мышцы, узкие бедра, длинные ноги, идеальная спина… Грациозным хищником он скользнул в постель и довольно растянулся на животе рядом с ней. — Ты маленькая дикарка, Лагерта, — игриво пробормотал он. — Разве я тебя не учил, что пялиться на голых мужчин невежливо? ― После того, что этот голый мужчина со мной сделал? — не осталась племянница в долгу. Странно, но Элайджа никогда не забывал, с кем ложился в постель ― дочь его брата, племянница. От этого она не становилось более или менее желанной ― точно запретный плод. Элайджа чувствовал больше ответственности, ведь взяв ее как женщину, он заявил свои права на нее ― не как дядя, но как мужчина, и теперь должен был защищать ее не только как брат ее отца, но и как возлюбленный Лагерты. Он приподнялся на локтях: — Это был твой первый раз? — спросил он тихо. — Да. — Мне жаль, — он положил Лагерте голову на грудь и по его самодовольному тону было совершенно очевидно, что ему ничуточки не жаль. — Паршивый лгун, — сообщила ему Лагерта в притворном возмущении, и столкнула его с себя. Он зарычал, захапал племянницу в объятья, перекатился на спину и уложил ее голову себе на плечо. Элайджа ласково посмотрел на слегка задыхающуюся племянницу, которая крепко стискивала его запястье, и провел рукой по ее волосам. ― Ты очень красива. Нависнув над ней снова, Элайджа повернул ее лицо, чтобы поцеловать. Лагерта ответила. Ее язык грубо проник, а ее рот, словно наказывая, принуждая подчиниться. Лагерта вся была как пылающий холодным пламенем огонь. Яростная, ненасытная, отчаянная. И Элайджа отвечал ей тем же. Лагерта лежала в постели с братом своего отца, а Элайджа ― с дочерью своего брата, но это было последним, о чем они думали тогда. ― Ты ― просто Лагерта, а я ― просто Элайджа, ― шепнул он, и дочь Никлауса согласно кивнула. Элайджа переместил свою руку ей на грудь и сжал её в ладони. Вторую руку он просунул под спину, крепко прижимая племянницу к себе. Он целовал ее лицо, лоб, брови, закрытые веки, мочки ушей — быстро и жадно, будто не мог насытиться. Сердце Лагерты учащённо забилось, сбилось дыхание. Когда он начал целовать ее ключицы, Лагерта выгнулась в груди, поддаваясь ему навстречу. Снова отстранившись, Элайджа пробежался взглядом по юному, красивому телу. Удовлетворённо улыбнувшись, он наклонился и коснулся губами ее живота. Потом начал подниматься, вверх, покрывая кожу поцелуями от пупка до солнечного сплетения, а затем и до груди. Когда он осторожно прихватил зубами сосок, с губ племянницы сорвался безудержный стон, и Лагерта, не отдавая себе отчёта в своих действиях, запустила пальцы в его волосы. Ещё один стон вырвался из груди, когда быстро провёл пальцами между девичьих ног. Убрав руку, он улыбнулся. Сладкая истома внизу живота полностью затмила разум ― им обоим. Он вошёл в резко, беспрепятственно. Лагерта вскрикнула и выгнулась дугой, сцепив в кулаке его волосы, а второй рукой беспощадно вогнала ногти в кожу на его спине. С глухим рыком, Элайджа схватил племянницу за бедро и закинул ногу себе за спину, продолжая так же резко входить. Лагерта не переставала вскрикивать от наслаждения, когда он навалился на нее всем телом, чувствительно закусив мочку уха. Она сильнее дёрнула его за волосы, другой рукой жестоко раздирая его спину, желая причинить ему боль, в отместку за то, что пережила этой ночью. ― Моя!.. Моя!.. ― хрипло шептал Элайджа, учащая темп. Лагерта впилась в него поцелуем, прикусив до крови его нижнюю губу. Кровь ручейками бежала из-под ее пальцев. Она размазывала её по его спине, нанося новые и новые раны. Мысль, что его кожа ещё долго будет заживать, возбуждала Лагерту сильнее и сильнее, заставляя теряться во времени. Неожиданный оргазм накатил на нее с такой силой, что ей показалось, что перед глазами взорвалось солнце. Лагерта протяжно закричала, до боли в костяшках сжимая руки в кулаки. Ещё через несколько секунд Элайджа уткнулся влажным лбом в ее щеку, и внутри себя Лагерта почувствовала, как пульсирует его член, наполняя горячей жидкостью. Отдышавшись, Элайджа вышел из племянницы, поцеловал в лоб и тяжело перевалился на спину рядом с ней. ― Тебе нужно отдохнуть, ― тихо прошептал он. ― Спи, ― подумав, он добавил. ― А потом мы продолжим. Это было обещанием, которое Элайджа выполнял часто и добросовестно. Сейчас это казалось очень далеким. После так и не состоявшийся грозы дом Майклсонов погрузился в тишину ― после бури или перед ней. Лагерта весь вечер и следующий день провела в комнате. Никлаус заходил к дочери ― она бесцельно слонялась по спальне, что-то рисовала, слушала музыку и просто сидела. На предложение спуститься вниз и позавтракать ответила отказом, поэтому Ребекка принесла ей в комнату. К следующему ужину она все-таки спустилась. Майклсоны молча сидели за столом, не ожидая ее компании, поэтому, когда девушка бесшумно спустилась по лестнице и замерла, ее не сразу заметили. Ребекка первая увидела племянницу и поднялась со своего места. ― Милая. Ты как раз вовремя. Мы сели ужинать, и надеялись, что ты спустишься, ― мягко проговорила Ребекка. Когда и Ребекка с Колом узнали о природе отношений своей племянницы и своего брата, то в доме стало все еще веселее. Ребекка металась между тем, чтобы встать на их сторону, успокаивая Клауса, говоря о том, что нельзя так разбивать сердце дочери. Ребекка сказала тогда одну интересную фразу, которая и заставила, вероятно, Никлауса обдумать все заново. ― Тебе придётся отдать ее когда-нибудь ― рано или поздно. Так почему бы не отдать ее Элайдже? Члену твоей семьи, верному и надежному, который никогда не навредит ей и не обидит? В котором ты уверен больше, чем себе? Почему, Никлаус? Действительно ― а почему не Элайджа? Кол же взял в оборот Лагерту. Он занимал ее время чем угодно ― прогулки, кино, рестораны, кафе, беспорядочные нападения на людей, длительные забеги по лесам. В общем, он делал все, чтобы Лагерта как можно меньше была дома и видела драки ― точнее, просто избиение ― своего возлюбленного своим отцом. Обычно она оказывалась дома, когда тот уже был вычищен от крови, ссадины Элайджи зажили, и сама она была вымотана до края. Иногда Кол превосходил себя настолько, что приносил Лагерту уже спящей. Когда ситуация более-менее стабилизировалась, Кол даже опустил пару безобидных шуток. Действительно добрых и простых, но все они выпадали на момент, когда Никлаус что-то пил и жевал, поэтому гибрид часто обещал снова уложить братца в гроб. ― Ну, проблем с родной избранницей у Элайджи точно не будет. Больше не будет. ― Инцест дело семейное. ― Зато никакого оборванца в дом не привела. Все свои родные упыри. ― Зато Нику можно не переживать, что дочь подойдет к нему с фразой: «Ой, я залетела». На этой фразе подавился уже и Элайджа. У Никлауса вообще была своя, особая тактика. Он был зол и обижен, чувствовал себя преданным собственным братом ― снова, так что Никлаус скрупулёзно искал способы гладко и деликатно объединить свою семью против этой связи, чтобы все вместе они помогли извергнуть этого дьявола из жизни Элайджи и Лагерты, во имя общего блага. Была только одна небольшая проблема. И у Ребекки, и у Кола были свои причины молча опускать глаза, когда Ник заводил подобные темы. Помимо того, что Элайджа был их братом, они защищали саму связь Элайджи с племянницей. Это случилось около полтора года назад, когда они еще не знали ничего, но когда Элайджа и Лагерта уже были вместе. Это был один из тех самых дней, когда солнце светило особенно ярко, было тепло, никто не пытался убить их, и семья Майклсонов просто ничего не делала. Элайджа и Никлаус читали, Ребекка порхала по дому, переставляя вазы с цветами и вслух размышляя. Кол притащил мяч, и они с Лагертой играли во внутреннем дворе. Все шло неплохо ― их было слышно, как задорно подначивает и дразнит дядю смеющаяся Лагерта, как Кол обещает покусать ее. Никлаус кидал в сторону младшего брата и дочери, улыбаясь, и Элайджа тоже смотрел, нежно и почти влюбленно, но тогда Клаус не обратил на это внимание. А потом Лагерта взвизгнула, когда футбольный мячик Кола прилетел из ниоткуда и ударил её в нос. Всхлипы сорвались с её губ, когда Майклсон обхватила свой разбитый нос. Но прежде, чем Никлаус или остальные сумели среагировать, Элайджа уже был на ногах и осторожно дёргал девушку за локоть, увлекая в ванную комнату, с таким скривленным, нахмуренным лицом, что семейство Майклсонов в нерешительности застыло. Кол последовал за ними, немедля извиняясь, но Элайджа угомонил его несколькими словами о необходимости спокойствия в данный момент. Никлаус и Ребекка пошли в уборную, чтобы проверить Лагерту, когда Ребекка внезапно остановила Ника за дверью, прижимаясь спиной к стене. Вместе они восторженно слушали: — Тише, маленький волчонок. Всё в порядке, я здесь. Просто царапина, Лагерта, ничего серьёзного. — Больно, — всхлипнула Лагерта. — Я знаю, детка. Просто расслабься, боль пройдёт. Тише… Никлаус посмотрел на Ребекку и увидел, как лед плавится в ее глазах из-за слов любви. Никлаус тогда лишь удивился, сколько нежности в отношение Элайджи и Лагерты, и даже немного приревновал, а Ребекка… наверное, она все тогда поняла. Правильно поняла. Когда Клаус стал строить свой план, ему не пришлось спрашивать ― он знал, что потерял поддержку Ребекки, потому что этот эпизод никогда не выходил из его памяти. У Кола были свои причины желать это связи. На некотором уровне он всегда оставался всего лишь ребенком, который боялся, что его бросят, и поэтому Лагерта стала для него настоящим другом. Другом, связанным кровным родством, которая не бросит, не погибнет от старости или несчастного случая, которая поддержит несмотря на все. Лагерта не стала бы вкалывать в него кинжал. Его единственный лучший друг. Кол хотел всеми силами удержать ее в семье, и союз с Элайджей ― который был предан семьей всегда ― был идеальным вариантом. Если в семье Майклсонов и был Майклсон, в правильности решений которого никто не сомневался, то это Лагерта Майклсон. Никто из них не был так вежлив, социально ориентирован, целенаправлен и удивительно предсказуем, как Лагерта, даже Элайджа. Дочь Никлауса была милой и ласковой. Всегда уравновешенной, рассудительной, разборчивой и великодушной. Как ее великодушная и милосердная мать королева-оборотней Хейли Маршалл. Так что, мягко говоря, было шокирующе, когда Лагерта ― такая, казалось, даже слишком порядочная и чистая для их семьи ― выбрала путь кровосмешения с собственным дядей. Никлаус думал, что рано или поздно какой-то грех в душе Лагерты расцветет ― рано или поздно. Она не была высокомерной гордячкой, хоть и ценила себя, не была жестокой убийцей, не была надменной, в ней, казалось, вообще не было пороков. Оказалось ― было. Самый неожиданный, которым не страдал никто из их семьи. Кровосмешение, инцест. Элайджа же словно клеем прилепил Лагерту к себе. Никлаус с трудом приучил себя не сужать глаза, когда брат (неоднократно) позволял себе провести рукой по задней части её длинной, тонкой шеи, а его пальцы ласково прикасались к обратной стороне её челюсти. Лагерта же в свою очередь никак не могла соблюдать дистанцию с мужчиной. Смущённо её пальцы слегка задевали его бедра, прослеживали линию его позвоночника и крепко сжимались на его поясе. Сейчас Лагерта почти жалела, что Кол предпочел слиться со стулом ― несколько шуток ей бы не помещали. Любимая ее была, когда Кол заметил, как утром она выходит из комнаты Элайджи, как всегда довольная и счастливая. ― Один раз поспали в обнимку, и теперь не знает, как спать без твоих объятий? ― хмыкнул он. ― Да, неинтересно, ― сострила юная Майклсон, показав дяде язык. Сейчас ей бы не помешало что-то в таком стиле. ― Спасибо, ― вежливо улыбнулась Лагерта, по-другому не могла. Ребекка в свое время заменила ей мать, и трое оставшихся в живых Майклсонов слабо представляли, чтобы было, если бы Лагерту воспитывали трое мужчин. Казалось, Ребекке Лагерта не умеет дерзить. ― Но я бы хотела прогуляться. Если папа не против. ― Уже довольно поздно, ― заметил Никлаус, кинув быстрый взгляд на Элайджу. Тот молчал, внимательно глядя на свою молодую возлюбленную, лишь сжала руки в кулаки. Кол притих, и даже попытался как-то незаметно стечь вниз по стулу, но на него и так никто не смотрел. ― Я не долго и не далеко, ― пообещала Лагерта, крутя свой длинный локон. На ней было бежевое платье с юбкой, куртка ее отца и туфли, на высоком каблуке. Как и у всей ее семьи, у нее был безупречный стиль, выдержанный в темных цветах. В одежде она старалась копировать каждого понемногу ― что-то элегантное, как костюмы Элайджи, что-то дерзкое и сексуальное, как платья Ребекки, что-то жесткое и агрессивное, как одежда Никлауса, и даже что-то легкое и подростковое, как у Кола. Было время, когда они вдвоем сводили семью с ума, разгуливая в джинсах с дырками. Элайджа и Ребекка желали убить их, а Никлаус ― по возможности никогда больше не видеть. ― Как пожелаешь, ― вздохнул Никлаус. ― Недолго и осторожно. Хотя весь Орлеан они очистили от врагов уже давно, и сейчас здесь жил только примирившийся с ними Марсель с несколькими вампирами, да горстка ведьм, Никлаус по старой привычке тревожился за дочь. Любовь — это боль и мука, стыд, восторг, рай и ад, чувство, что ты живешь в сто раз напряжённой, чем обычно, и невыразимая тоска, свобода и рабство, умиротворение и тревога. ― Спасибо, папа, ― кивнула девушка и, схватив его куртку, быстро вышла из дома. Черная кожанка Никлауса была ее любимой вещью ― одно время малышку Лагерту кутали в нее, с четырех она носила ее, утопая, как в покрывале, а еще она всегда пахла его одеколоном, который напоминал об отце долгими ночами, когда он боролся за мир, в котором его дочери было бы безопасно. В этом плане Лагерта никогда не была капризна, она всегда понимала, что родные борются ради нее, ради их семьи, ради их общего будущего ― чтобы оно, как раз-таки, было их, именно для всех, а не таким, где оному выжившему придется бежать с Лагертой. Она была терпеливая и понимающая, никогда не плакала, но часто заворачивалась в эту отцовскую куртку и ждала утра, когда они вернутся. В шестнадцать она наконец-то получила ключ от Нового Орлеана ― города, в котором она теперь могла жить безопасно. И куртка отца была ей почти как раз. *** Лагерта гуляла по небольшому парку, в котором почти никого не было. Про старые чувства своей матери и своего возлюбленного она почти не думала, она вспоминала, что сказала отцу, когда Никлаус наконец перестал кидаться на Элайджу с кулаками после любого слова, когда отец хоть немного успокоился и даже стал принимать ситуацию. Она рисовала что-то в комнате, когда в дверь постучались и вошел Никлаус. Он пошёл в комнату дочери, чтобы обсудить её выбор один на один. — Милая, — начал Никлаус своим отцовским тоном. Это была Лагерта, и он, конечно, мог повлиять на её выбор несколькими хорошими аргументами. Это была Лагерта. Его милая девочка, ласковая и послушная. — Что же случилось? Почему именно твой дядя ― из всех? Хотя Никлаус прекрасно понимал, что «из всех» ― предложение весьма неточное. Лагерта знала несколько вампиров Марселя, некоторых студентов «Школы-интернат Сальваторе для юных & одарённых» ― она нравилась многим, но ей не нравился никто, и раньше Никлаус этому радовался. Но все-таки они были ― выбор, юноши, среди которых Лагерта никого не запомнила. В том, что она выбрала именно своего дядю Элайджу было что-то одновременно и правильное, и неправильное, и Никлаус хотел, чтобы дочь помогла разобраться. Лагерта отложила кисточку, повернулась к нему и улыбнулась. — Но, папочка, я не хочу никого другого, — сказала она тихо. — Но… Элайджа, твой дядя. Ты уверена, милая? — Папочка, — сказала она, взяв его руку и крепко сжав её в своих ладошках. — Я люблю его сильнее, чем могут передать слова. Он нежный, и хороший, и честный, и он такой храбрый. Разве не такого человека ты хотел видеть рядом со мной? Никлаус мог вспомнить тот момент, когда сказал это дочери; они вернулись из Мистик Фоллс, и Лагерта задумчиво крутила в руках розовую розу, подаренную каким-то мальчишкой, и тогда Никлаус сказал, что хочет видеть рядом со своей дочерью не мальчика, а мужчину. Хорошего, сильного, умного и нежного, который смог бы защитить ее. — Да, но… ― Никлаус запнулся. Что он мог сказать? Что есть и другие люди, которые воплощают эти черты даже лучше, чем Элайджа? Но это было бы неправдой. — Нет таких, как Элайджа, — лицо Лагерты было необычайно торжественным, и, хотя её голос дрожал, она не плакала. Вместо этого она с заботой и трепетом погладила руку отца. — Ты просил меня найти человека со всеми этими чертами, и у меня он есть. Я нашла… он единственный в своём роде. Мой рыцарь в сияющих доспехах, — её губы дрогнули, как будто она не шутила. — Он любит меня, папочка. Разве это не лучшее, на что может надеяться отец? Никлаус не строил иллюзий по поводу будущего ― жизнь Лагерты не будет простой. Трибрид, единственная в своем роде, дочь ужасного и могущественного Никлауса Майклсона. Он лишь надеялся, что ее избранник сможет любить ее хотя бы вполовину так же сильно, как и он сам, и сражаться за нее хотя бы так же яростно, как Никлаус ― потому что отцовскую любовь сложно перебороть. Элайджа же ― как теперь знал Никлаус ― любил Лагерту почти вдвое сильнее Никлауса, и стал бы сражаться за нее куда яростнее, чем брат. Лагерта зашла в дальний уголок парка и присела на скамейку. Глубоко вдохнула прохладный воздух и огляделась. Никого не было, но своим чутким слухом она улавливала, как ездят машины, где-то играют дети в мяч. Лагерте всегда нравилось наблюдать за людьми, особенно за детьми. Бывало, что она брала книгу и часами сидела на детской площадке, вроде как читая, но на самом деле наблюдая за играющими детьми и их родителями. Ночью, когда все уходили, Майклсон садилась на качели и каталась под музыку в наушниках, пока никого не было. Девушка достала наушники и включила какую-то песню, прикрывая глаза и откидываясь на спинку скамьи. Она была еще теплой, нагретой дневным солнцем. Голубое небо, белые облака и фасады окружающих зданий создавали прекрасный фон для ее легкой, расслабленной улыбки. В уголке глаз собирались слезы, но Лагерта упорно сдерживала их. Иногда накатывало такое ― какие-то мелочи, и она была готова разрыдаться. Один из раз ― после долгих двух недель борьбы против Марселя, интриг и угрозы жизни всех Майклсонов ― Кол кинул какую-то шутку, ничего не значащую, в своей манере едкую, на которую Лагерта ранее бы отреагировала точно так же. А тут она внезапно опустила голову и тихо расплакалась. Улыбка мгновенно сошла с лица Кола, он ринулся к племяннице, обнял ее, начал бормотать извинения, а потом ее принялись успокаивать увидевшие все это Ребекка, Никлаус и Элайджа. Конечно, были моменты, когда было невыносимо сложно. Ребекка так и не вернулась к Марселю, Давина Клэр была мертва, Хейли и ее стая вместе с Джексоном Кеннором были мертвы, Финн был мертв, а Фрейя жила где-то своей жизнью, и никто не мог ее за это осудить. Элайджа, Никлаус, Ребекка и Кол были вместе всю вечность, и теперь все они несли ответственность за Лагерту. Конечно, они понимали ее, но также слишком хорошо знали, что в будущем могут быть такие темные ночи, когда кроме слез ничего не останется. Нельзя было запрещать Лагерте плакать, надо было научить сражаться со страхами и врагами, потому что ― как бы они все не хотели ― оградить ее от внешнего мира было невозможно. Вот и сейчас Лагерта тихо всхлипывала от щемящей сердца неопределенности. Это чувство почти никогда она не испытывала ― она всегда знала, что хочет и чего желает, даже когда она впервые оказалась в постели со своим дядей, обхватывая его руками и ногами. Она знала, что будет продолжать бороться, что не сдаться ― и это было ее частым состоянием. Но сейчас… сейчас она была в раздробленности. Это было особенное место, их с Элайджей место. В этом парке, где они гуляли, под ногами вместо привычных асфальтовых или брусчатых дорожек был насыпан мелкий гравий. На одной из отдаленных аллей, где не было ни особых клумб, ни скульптур и сюда не доходили ни местные, ни туристы, они часто садились отдохнуть на скамейку, чтобы просто побыть вдвоем, хотя бы так. Элайджа рассказывал ей что-то про свое богатое прошлое, а Лагерта долго смотрела на мелкие камешки у себя под ногами, почему-то, они не отпускали ее внимания. Хотелось какого-то действия. Она встала со скамьи, потянулась и присела на корточки, провела ладонью по шершавому гравию. Камушки были неодинаковыми. Разных размеров и форм. Разных цветов. Совсем светлый песчаный оттенок, темный коричневый, насыщенный серый. Еще не до конца сама понимая, что собирается делать, девушка начала разбирать камни на разные кучки по цветам. ― Лагерта, все в порядке? ― Элайджа отвлекся от своего рассказа и созерцания местности, посмотрел на то, чем занимается возлюбленная. ― В полном, Элайджа, ― улыбнулась она, наконец, понимая, что хочет сложить из этих камешков. Начала выкладывать тонкий контур большого сердца и так увлеклась своим занятием, что не сразу поняла: ей помогают хорошо знакомые, родные и такие ласковые руки. За одним рядом последовал другой, третий. Темные камни рядом с ними закончились и оба стали брать их отовсюду, докуда хватало длины рук. Пальцы и ладони были испачканы дорожной пылью, но обоим было все равно. Будто весь мир отошел на второй план и не было ничего важнее этого щербатого сердца из неровных кусочков гравия. Лагерта посмотрела в сторону других лавочек. Этого сердца, наверное, уже и след простыл. А может — и осталось тут на одной из дальних тропок. Но они сделали этим камушкам бесценный подарок — какое-то время, они были не только частью дорожки под ногами парижан и многочисленных туристов, но и составляли знак истинной, настоящей, огромной и очень красивой любви. Возможно, Лагерта выбрала эту аллею осознанно, зная, что он найдет ее здесь ― скорее рано, чем поздно. Возможно, ждала этого. Элайджа появился неожиданно, будто сотканный из темноты. Положил руку ей на плечо, и Лагерта вздрогнула. Майклсон сел рядом, внимательно глядя на нее. ― Я хочу с тобой поговорить. ― О чем? Голос сиплый от долгого молчания, холода и слез, но уверенный. Она очень устала, от этого дня, от постоянных переживаний, от ответственности за него, от собственных мыслей. Элайджа садится рядом, намного ближе, чем дядя мог бы сесть к племяннице на просторной лавочке в пустом парке. ― О том, что сказал тебе Кол. Положил руку ей на бедро и несильно сжал, словно боясь, что она сбежит. ― Я не злюсь, ― Лагерта качнула головой. ― Немного обижена, но это не страшно. ― Я не хочу, чтобы ты на меня обижалась, ― хватка на ее бедре стала крепче. ― Или не доверяла мне. И то, и то одинаково болезненно для меня. У меня были легкие симпатии к твоей матери, но потом… Когда ты родилась, все изменилось. Он причинил ей боль, подверг унижению, пренебрег ею. Как же причудлива судьба ― единственная девушка, которая его искренне любила, которая была готова ради него на все, которую он сам полюбил, была так глупо унижена его эфемерными чувствами к ее матери. Так еще и эта девушка ― единственный человек, который делал жизнь первородного непозволительно счастливой, оставляет его, была его племяннице. Лагерта поднимает на него глаза ― в этом освещении они кажутся больше зелеными, нежели голубыми. Взгляд у нее усталый, несколько недоверчивый, но нежный и ласковый. ― В каком смысле? ― Когда Хейли была беременна, мне постоянно хотелось быть рядом с ней. Это было почти невыносимым желанием. А потом… ты стала центром моего мира. Быстро и неотвратимо. Я даже не понял, что случилось, просто не видел ничего, кроме тебя. Лагерта выглядела потерянной и, казалось, не очень хорошо понимает, что происходит. Ее взгляд блуждал по Элайдже, не останавливаясь ни на чем конкретном. ― Ты не пытался забыть ее со мной? Элайджа хватает ее за руку. Он крепко сжимает тоненькое запястье Лагерты, и девушка ничего не может с собой поделать. Разум и тело прекрасно помнят его прикосновения, и где-то внизу живота живительным бальзамом расползается тепло. Его запах ― она, как лучший парфюмер, узнала бы его из тысячи ― щекочет ей ноздри, и Лагерта неосознанно начинает дышать глубже и блаженно прикрывает глаза. ― Нет. Если бы у меня хотя бы была такая мысль, я бы никогда тебя не коснулся. В этом он сказал правду. Лагерта стала для него… даже больше, чем семьей. У Элайджи много мыслей роилось насчет их отношений, но отказаться от них он был не в силах. Он мог придумать много красивых эпитетов и все они были бы правдивыми. Он был слеп, а после Лагерты впервые прозрел, и она была его солнцем. Он долго был в ледниках, а она его согрела. Он был во тьме, а она стала искуплением. Она была всем для него. Есть Лагерта ― и Элайджа есть. Ее нет ― и его не будет. Теперь только так. Лагерта вздохнула. Безумно нравилось чувствовать, что у них с Элайджей одна общая жизнь на двоих и в возвышенно-духовном, и в приземленно-бытовом смыслах. ― Ладно. ― Ладно? Учитывая, какая кровь текла в ее жилах, Элайджа рассчитывал на дикое сражение. Что она будет шипеть как кошка, злиться и дуться, как ее отец, но она выслушала его и поняла. Возможно, поняла, что Элайджа был искреннен, а возможно, просто не хотела верить в другое. Каким-то загадочным образом она унаследовала спокойствие и даже некую смиренность Финна ― дяди, которого она не знала. Лагерта посмотрела на него. Он был для нее всем ― продолжением ее самой. Словно она родилась неполноценной, и долго не могла осознать, в чем же ее неполноценность. А когда он был с ней, она была целой. Она была самой собой. Словно до Элайджи, то их любви, Лагерта функционировала только вполсилы, жила как человек, хотя могла жить как трибрид ― уникальное слияние ведьмы, оборотня и вампира. Лагерта могла испытывать небывалый спектр эмоций, видеть невероятное множество красок жизни…. Но не могла этого без Элайджи. Она улыбнулась. Конечно, она на него не сердилась. Лагерта никогда не перестанет его любить, и бороться с этим, по-видимому, не имеет смысла. ― Здесь есть чудный уголок, где открывается прекрасный вид на закат. Элайджа тоже улыбнулся ей. Потянулся и переплел их пальцы. Нагнувшись над ней, он прикоснулся своими губами к ее. Племянница затаила дыхание. Проведя языком по нижней губе, Элайджа задержался в уголке, описал языком круг и начал спускаться по подбородку, проводя языком дорожку в том месте, где пробежала струйка крови в тот раз, когда он перестарался с зубами. Поцеловав в шею, он отстранился от Лагерты. ― Конечно, пойдем посмотрим. А утром можем встретить рассвет. Это было только один раз, но Элайджа запомнил навсегда. Она всегда дожидалась, когда он проснется, даже если они рисковали раскрыться ― тогда еще, когда никто не знал об их отношениях. Возможно, на каком-то интуитивном уровне понимала, как важно ему проснуться рядом с ней, чувствовала, что иначе это порождает кошмары, состоящих из щемящего чувства одиночества и старых, забытых образов. В то утро они тоже проснулись бы вместе, если бы Никлаус чудом не вернулся домой раньше. Лагерта смогла его как-то отвлечь, потому что в тот момент выходила, чтобы сделать им завтрак. Никлаус с горящими глазами, довольный собой сообщил, что в новый Орлеан приехала какая-то выставка, на которой есть его картины, и он хочет, чтобы дочь пошла с ним на экскурсию. Лагерта согласилась, но торопясь, забыла взять телефон, а на желание предупредить Элайджу Никлаус лишь махнул рукой: ― Ничего, не обидется. Кроме того, дома никого нет, дай нашему джентльмену нормально выспаться, а то в последний раз он это делал, когда я заколол его кинжалом. Но в своей кровати под одеялом и на шелковых простынях все приятнее, наверное. Лагерта тогда что-то согласно хмыкнула, надеясь, что Элайджа действительно выстроит логичную цепочку и не станет паниковать. Он и не паниковал. Просто был в тихом ужасе. Проснувшись, Элайджа, как обычно, протянул вперёд руку, уверенный, что сейчас коснётся мягкой кожи Лагерты. Однако, он не коснулся её хрупкого плеча, его рука лишь рассекла воздух. Майклсон разомкнул глаза и посмотрел на другую половину кровати. Никого. Здесь нет её, нет. ― Лагерта, ― спокойно позвал Элайджа, ожидая, что сейчас она привычно выйдет из его ванны, или войдет в комнату с подносом с завтраком, и все-таки в его голосе можно было уловить нотки… страха? Он не привык волноваться за других, не привык переживать… но, она заняла в его сердце, заняла в его разуме место, которое, казалось, уже давно пустовало. Если быть точнее, этого места ещё не занимал никто, даже все его бывшие возлюбленные. Элайджа напрягся, когда в ответ услышал лишь эту мёртвую тишину. Он встал с кровати и открыл дверь в гостиную. Всё так же пусто. Позади раздалась стандартная мелодия, установленная чуть ли не на каждом мобильном телефоне. Майклсон быстрыми шагами пересёк комнату и взял телефон в руки. Конечно, он никому не дозвонился. Ох, как же он кричал, когда они вернулись. Он рычал на ничего не понимающе Никлауса, на растерянную Лагерту, рычал о том, что так нельзя. Он проснулся, а племянницы нет ― и мало ли, что случилось, врагов у Майклсонов еще достаточно, телефон она не взяла, и вообще ― сложно было что ли разбудить? И слишком много личного было в его возмущении. Успокоившись, он прикоснулся своей рукой к её плечу, любил так делать. Притянул Лагерту в свои объятия и мягко поцеловал в лоб, и уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. Никлаус с того момента начал пристальнее наблюдать за братом и Лагертой ― наверное, что-то понял. Они медленно прогуливались по аллее, а потом вышли на небольшую площадь, где никого не было. Из всех предметов архитектуры был фонтан ― уже немного разрушенный, вместо воды заполненный опавшей листвой, и кое-где проросший мхом. Лагерта села прямо на камень, устремив свой взгляд на закатное небо, а Элайджа сел рядом, внимательно глядя на нее. Было сложно поверить, что эта растерянность пройдет просто так, но видимо Лагерта была серьезнее и мудрее, чем они думали о ней. Лагерта Майклсон. Дочь его брата. Его племянница, подруга, любовница. Стоило только заглянуть в голубые глаза, как Элайджа понял, что будет любить её всю свою бессмертную жизнь. Нездоровой, болезненной, но единственной правильной любовью. Как и для неё не осталось выбора. Ветер подхватывал ее волосы и чуть колыхал короткую юбку. Достаточно сильно, чтобы показать чуть больше ее красивых стройных ног, но не до такой степени, чтобы показать окружающим что-то запретное. Элайджа обнял ее, крепче прижимая к себе. ― В следующем году я думаю поступить в Королевский колледж искусств, ― внезапно поделилась Лагерта. Элайджа посмотрел на нее с легким удивлением, и девушка пожала плечами. ― Бека говорит, что мы можем переехать в Великобританию, я хочу уговорить вас всех поехать в Лондон. ― Думаю, ты сможешь все, что захочешь, ― мягко улыбнулся Элайджа, прикоснувшись губами к ее виску. Лагерта улыбнулась и обняла его за пояс. ― Ты же не оставишь меня? ― Никогда, любовь моя. Потому что таких, как Лагерта Майклсон, больше нет. А для нее нет таких, как Элайджа Майклсон. Никлаус Майклсон смотрел на то, как ранним утром его дочь и брат возвращаются с прогулки. Лагерта улыбалась и грустной не выглядела, это радовало. Элайджа шел чуть вперед, не оглядываясь, а Лагерта, подобно дикой кошке, осторожно кралась следом за ним. Он безмятежно улыбался, глядя куда угодно только не себе за спину, и Никлаус с уверенностью мог сказать, что «охотницу» он заметил и услышал, но продолжал делать вид, что это было не так. Девушка же с сосредоточенным выражением лица продолжала подкрадываться. И ей вовсе не мешали высокие каблуки, узкое, как вторая кожа, платье. Явно новое. Лагерта двигалась в нём совершенно уверенно и это не могло не восхищать. Подкравшись достаточно близко для броска, девушка сделала рывок и легко запрыгнула на спину своего дяди-любовника, обхватив его шею изящными руками, а торс ногами. Элайджа, будто ничего не произошло, остановился, завёл руку назад, погладив светлое бедро. Что-то сказал ― но Никлаус не силился услышать, лишь наблюдая. Элайджа прошептал что-то ей на ухо; что-то, что заставило её пискнуть и улыбнуться, залиться алым цветом. Клаус заметил, с каким благоговением прикрыл глаза брат и как чувственная улыбка изогнула губы. Лагерта потёрлась кончиком носа в ямочке за ухом и замерла, глубоко вдыхая аромат мужчины. Племянница отвлекала страстными поцелуями Элайджу. Тот целовал её в ответ, но старался показать себя не слишком в этом заинтересованным, хотя это с каждым мгновением становилось все более сложным. Наконец, Элайджа сдался, и легко перекинул девушку через себя. Лагерта подобно обезьянке вновь запрыгнула на него, теперь уже спереди, и первородный благосклонно подхватил её под ягодицы, выговаривая что-то нравоучительное. По виду Лагерты сразу стало понятно, что она его совершенно не слушает, любуясь точёными чертами лица, пропуская пряди темных волос сквозь пальцы, а после и вовсе заставила замолчать, впившись поцелуем в губы. Никлаус усмехнулся и задернул шторы. Момент был настолько чувственным и интимным, что гибриду нечего было в нем делать. В глубине души Никлаус был доволен. Их семья снова выиграла, а Элайджа и Лагерта выиграли намного больше ― друг друга. Сердце Элайджи намерено вырваться из груди. Майклсон подаётся вперёд. Они так широко улыбаются, что поцелуй больше напоминает неловкое столкновение зубами со смехом. Элайджа не возражает. Элайджа и Лагерта Майклсоны собирались остаться друг с другом навсегда, даже если кто-то говорил, что это невозможно.