Мы лежали на диване...

Мы лежали на диване, тихим субботним вечером. Шёл шестой день карантина, в квартире разостлалась тишина с теплом, и это чувство: живой движущейся в груди любви. Он читал книгу, «Пересмешника», сосредоточенно, почёсывая пальцем лысину, я умилялась и витала мыслями в нежных воспоминаниях. Не знаю, по какой причине, но меня умиляли эти читальные моменты, я всякий раз расплывалась в улыбке, замечая, как он усаживается поудобней, берёт в руки книгу, чуть хмурит брови и погружается в текст. Несколькими неделями ранее это была Агата Кристи, сухие безжизненные детективы которой навевали лишь скуку и отсутствие удовлетворения от прочитанного. Ещё раньше — «Цветы для Элджернона». И я одинаково счастливо смотрела на замершую молчаливую фигуру и ликовала в душе как ребёнок. Его ноги упирались в мои, наши лица смотрели друг на друга, и я ясно различала то серьёзное выражение глаз, появляющееся каждый раз, когда он силился в чём-то разобраться. Тишина. Мы обожали её. У правого уха тренькнул телефон. Подруга записывала уже пятое голосовое сообщение, а я всё сидела, подложив под спину подушку, почти лежала, и улыбалась. Любовь почти обрела телесные формы, прощупывалась на кончиках пальцев, она радовала нас, словно появилась впервые, хотя восьмой год как жило сердце в ней. Всё дело в карантине. Вот как тут не поверить в Бога, когда всё складывается по волшебству? Я чихнула. — Будь здорова. Что это ты тут чихаешь? — спросил он. В словах тревога, маленькая, обоснованная. Шестой день изоляции. Тоска, скажет кто-то, привыкший к суете. Блаженство, говорили мы. Ощущать наполненность любовью нужно обязательно и строго в тишине. А её частенько нет. Даже сейчас соседские детишки ломают мебель и орут, как гориллы на охоте, а за окном поёт «Руки вверх», но это не калечит нашу тишину, мы создаём её любовью. Я не выдержала и вскочила за блокнотом, писать. Такой порыв был давно, при царе Горохе ещё, отчего карантин полюбился мне сильней. Алексис заскучала и пришла подряпать диван. — Фью-фью, — позвал он её свистом, причмокивая, словно целуя в носик. — Лекукс! Что делаешь? А, малая? Фто? Кошка демонстративно переместилась в моём направлении, отойдя к другой стороне дивана, и продолжила точить когти. Он этого не любил, ворчал, что диван изодран, выглядит страшно, и никто не купит его при продаже. Во всём просматривался практичный подход. А Лекс было начхать, она привлекала внимание теми способами, которые работали безотказно. Если драть, то обязательно край дивана с его стороны, чтобы уж наверняка получить свою порцию внимания и «мимими». — Кекс! — он встал. — Ну, как дела? — гладит носик, она в восторге. — Малая, что? Что такое? «Проверка связи», как я это называла. «А вспомнит ли о картофеле, ждущем своей чистки в кухне?» — подумалось мне. — О, классИк физИк! У них утро сейчас… — сел за монитор. — КлассИк физИк сегодня? — Да, мэн’с физИк. О, Крис с усами…а эти…в шортах выступают. Комментатор говорил на английском, представляя кандидатов на победу в одной из номинаций «Мистера Олимпия». Фавориты были разобраны, обговорены, рассмотрены со всех ракурсов под микроскопом, я краем глаза косилась на сменяющиеся обмазанные кремом фигуры, вставляла замечания, и подумывала начать потиху роптать. Мы смотрели пиратскую трансляцию этого события уже второй день. — Чё оно не мотает? — Где? — В контакте. — Должно. Клавиши защёлкали энергичней. Ведущий вещал про пропорции, сушку, воду и грим. — О, какая спина! Пойду ноги сполосну, холодные и потеют. И там картошка же ещё! Лекукс! Ты не сыпала ей? — доносилось уже из кухни. — Ну, что? Ты будешь делать печеньки? Я его не ем. Это он о банане, который я запретила есть. Банан подпортился, а он ворчал, сопротивлялся, хотел слопать, но послушался и не стал. Это ли не любовь? — Ну как? — позвала я. — Что «ну как»? — Книга. — Книга? — Да. — Нормально. Это было лучшей похвалой. Сдержанное мужское «нормально» означало, что всё в порядке, он счастлив, ему нравится, всё идёт хорошо. Попытки вытянуть что-то помимо «нормально» заканчивались каждый раз смешками и переходом в фазы «исключительно» или «посредственно, не более». Лаконичность — наше всё. Нас забавляла игра со словами и сочинение собственных слов и фраз. Телефон у уха зазвонил. «Мама?» — мелькнула мысль. Нет, это Юрка. — Яйки нужны? — счастливый смеющийся баритон. — Яйки? Чьи? — Перепелиные. — А много? Сколько? — Ведро есть, — и смеется. Хороший парень, Юрка, христианин, и с яйками не подведёт, и в помощи не откажет в любом деле. — Ведро не надо, — усмехнулась я. — Две хватит, вези. — Ну, скоро буду. Две клеточки диетических яиц мне в голову давно не приходили, а Юрке пришли, молодец, друг. Он, видимо, «в теме» моего ЗОЖа, беспокоится. — Лекс, что ты тут сидишь? — минутка поглаживаний. Кто-то позвонил с работы и голос сразу поменялся. Погрубел, интонация затвердела, как стальной прут. — Да. На карантине. Да, всё нормально. Выйду в среду. Я слышал. Взаимно. Деловой. — Сколько чистить? — помягчел. — Ну поесть. — Я много не буду. — Я тоже. Отвлёкся на игру. Слышу, как кошка шуршит крышкой от бутылки, а он эту крышку ей пуляет по линолеуму. Улыбнулась и дальше сижу, умиляюсь. — Ты варишь! — А я жду эту ремарку, — хмыкнула я на привычный возглас. «Пора доставать гирлянду» — крутилось в голове. Волшебство прокрадывалось неотступно, щекотало нос праздничным пёрышком, подмигивало заговорщицки, словно хотело подёргать меня за косички, как глупый мальчишка. — Лекс! Лекс! Убери её! — зов о помощи. — Что случилось? — не вставая с дивана. — Она испачкается! — Она лезет? — Да. Потом всю эту грязь будет слизывать с себя и опять стошнит. Кошка лезла в ящик с картофелем, в тысячный раз, но всегда будто впервые, в поисках приключений. И приключение же находилось, точнее — эпопея. «Эпопея подбора корма и режима кормления жопки» — так можно было бы назвать энциклопедию, посвящённую нашей неугомонной кошке, в трёх с половиной томах, по количеству лет. И с неизменной энергией он занимался экспериментом: то один корм, то другой, то микс, то холистик, то диетический, то для чувствительного желудка, то гипоаллергенный, дело дошло аж до корма с грейпфрутом и бананами. Конца эпопее не наблюдалось, как и попыткам наладить это дело. Кошку тошнило. Часто и без причины. — Она, наверное, тупая, — было высказано предположение. — Почему это? — возмутилась я. — Ну, а что она напихивается бобками, как не в себя, а потом блюёт сразу? — Она не может предугадать, что её стошнит. — Говорю же — тупая. Но это он в шутку, от грусти и волнения за кошатинку. В итоге, за три с половиной года скептических наблюдений сформировался более правдоподобный вывод: у кошки гастрит. А почему? А потому что: — Нечего породистых брать. Было решено: кормить маленькими порциями и следить, чтобы не обжиралась, она же у нас заглатывает гранулы целиком, не разжёвывая. Вот он и следил. Пристально. По часам. Лекс нельзя было лишний раз себя полизать, чтобы, не дай Бог, не наесться шерсти и не тошнить. Я умилялась. — Ты варишь! — снова напомнил он, опасаясь подвоха с моей стороны. Приехал Юрка с яйками. Я подхватилась, влезла в зимнее пальто, и приготовилась бежать вниз, на улицу. — Лекс сикнула! — рассмеялся он, когда кошка в ужасе выгнула спину при виде моего пальто. — Лекс! Кто тут? Какой-то пуховичный монстр? Ты сикнула? Ну иди сюда. — Достань мне контейнер, — прыгала я на одной ноге. — Не мусолить там! Одна нога здесь, другая там, по мелочи перекинулись и домой. Шапку надень! Я улыбалась и цвела, шаря по столу в поисках очков и шести рублей. — Я быстро! Сумеречный подъезд казался тихим и домашним. Я не заметила, как слетала туда-сюда, перекинувшись «по мелочи» о чьей-то смерти от нашего сезонного «бича», и снова плюхнулась на диван, предусмотрительно посолив перед этим картофель. Картофель убегал. Мы по очереди носились на кухню, то снимать пену, то уменьшать огонь. Веселились. — Ну и ручищи! — воскликнула я, заметив на его мониторе позирование атлетов. — Какие длинные ручищи! Красавец! Бог мой, какие ручищи! В ответ прилетел укор во взгляде. — Так, не смотри! — попытка переключить на другую страницу. Ещё пять минут в тишине. Сижу, пишу, улыбаюсь. Хочу всех обнять. — Бикинистки вышли. Будешь смотреть? Я надела очки. — Такие длинные. — На каблуках же. — А чем отличается бикини…от…те, гладенькие, не накаченные, как назывались? — я тут не спец. Полез искать с серьёзным видом. — Вимен’с физик Олимпия. — А эти? А…бикини. Так, я не поняла, что это ты смотришь? — Я перематываю. Я смотрела на его профиль, взгляд в монитор, одна рука щёлкает по клавиатуре, другая душит мышь, наушники на полголовы, купленные наобум для французского собеседования в шесть персон, и полюбившиеся, ноги вытянуты, без носков, полосатая футболка. Вот так выглядит счастье. Да-да, именно так. — Ты помыл ноги? — Угу. А что? — спохватился. — Ничего. — А что? Воняет? — чистюля ж. — Не-ет, — рассмеялась я, не имея представления как воняют его ноги. — Иди картошку потыкай. Сразу встал. Подошёл и гладит меня по голове, косится в блокнот. — Не смотри, это будет рассказ. — Рассказ? Я смогу его нарисовать? — Ну, может быть, — задумалась я, представив мультфильм о парочке на диване, кошке и варёном картофеле. — Масло класть? — из кухни. — Гхи. — Кхи-кхи… Сколько класть? — Ложку чайную. — А как размешать, чтобы равномерно размешалось? — Потряси. — Чем потрясти? Я захохотала. — В смысле? Кастрюлю потрясти? — Да. Он напевал на кухне «snoop doggy-dog style…ла-ла-ла». Картофель разбежался по всей плите. Тянуло ароматом приближающегося ужина, почему-то представилось уютное застолье в маленьком деревянном домике на берегу озера. Я забыла о телефоне, и мне это нравилось. А любовь шевелилась, растягивая губы в улыбку. Ква-ква, болтало в животе. Я прислушалась. На моей футболке красовалась половина сердца в наушниках и нотках, а вторая половина сердца лежала в шкафу на полке. Подарок его мамы. Я обожала эти футболки. В них мы были одним человеком, как в жизни. Ужин раньше девяти вечера — это прям неожиданность. Приятно всё-таки всегда есть вместе, сидите напротив друг друга и лыбитесь с полным ртом, романтика. Карантин вышел таким счастливым, и это я ещё не вспоминала свои три победы в «Манчкин». Везёт мне в этой игре. Как говорит он: — Это потому, что ты очень красивая. Занялся английским. А я вернулась на диван. И тишина внутри, и тепло. На полке шевельнулся Рэй Брэдбери, я заметила, как книжка покосилась и сползла вниз, похоже, приглашая меня на просторы залитых солнцем фантастических полей и лугов. Соседские бабуины топочут с новой силой, кошка дрыхнет, а мы счастливые. — Я тебя ловлю, — прошептала я. — И я тебя ловлю…