«Маяк» — не от слова «маячить»

— Ты думаешь, что маяк можно погасить? — возразил папа. — Если есть на свете что-либо надежное, так это свет маяка. В мире есть абсолютные вещи: морские течения и времена года. И то, что по утрам восходит солнце. И то, что маяки светят.

Туве Янссон, «Муми-папа и море»

— Расскажи свой секрет, Тэ. Нет, правда. Расскажи, пожалуйста, — тогда Тэхён и подумать не мог, что эти слова его лучшая подруга говорит с едва скрываемой издёвкой, запрятанной в медовых нотах её голоса. Тогда Тэхён едва ли мог вообразить то, что в итоге станет ему жестоким подарком на новый год. Тогда он был счастлив, строил планы на каникулы и свою дальнейшую жизнь, искренне веря в то, что каждый из этих планов исполнится. И уж точно не верил в плохой конец его первых и сразу самых длительных отношений. Но обо всём по порядку. С чувством, с толком, с расстановкой Тэхён тыкал по экрану своего навороченного смартфона последней модели, до ушей счастливо улыбался и блаженно потягивал через трубочку любимый латте с лавандовым сиропом и густой шапочкой жирных сливок, уже стекающих по толстым стенкам пузатой кружки с рисунком снеговика на боку и пачкающих пальцы липкой сладостью. — Я не знаю никакого секрета. Оно само получилось, — пожал плечами. В окне диалога высветились стикеры-поцелуйчики-сердечки-обнимашки, и сердце застучало в ритм всех возможных песен о любви. Подружка, заглянув краем глаза в чужой экран, хихикнула и шутливо щёлкнула пальцем по лбу со словами: — Дурачок. Кто знал, что это она говорила не любя? А совсем наоборот?! Кто знал… что друзья умеют предавать, да так, что все твои враги обзавидуются?.. Кто знал? Любимое кафе шумело на заднем плане, красивая девушка напротив отражала его улыбку вполне искренне. Тэхён считал себя счастливым человеком. И не только в это мгновение, полное блеском гирлянд, мишуры, серпантина и глаз людей вокруг, казавшихся тоже безмерно радостными. Новый год приближался, унося мысли в далёкие дали детства под стук копыт и звон маленьких колокольчиков в упряжке оленей самого Санта-Клауса. И это настроение не покидало «дурачка» вплоть до того мига, перевернувшего прежнюю жизнь с ног на голову, попутно разбившего сердце, душу и всё существо в общем — в мелкое крошево. Тело — в кровавый фарш. В тот миг Тэхён рад был бы и дальше быть слепым и доверчивым котёнком, которому глубоко насрать на то, что хозяин в скором времени собирается утопить его в ведре — за ненадобностью. Но он не мог. Глаза бы не позволили врать самому себе, ведь они в таких подробностях запомнили вид девичьего тела в любимых больших руках. Ах… не просто тела (это важно!) — тела его лучшей подруги, клятвенно обещающей не врать и не таить за спиной нож, который потом обязательно окажется в чужой спине — в качестве орудия пытки. Ведь друзья не предают, правда? Иначе какие из них друзья… Они его даже не заметили, продолжая трахаться со вкусом и яркими звуками, отдаваться обоюдно острой эйфории. Делиться ей друг с другом, как естественными выделениями и стонами. Вся квартира пропахла ими, и Тэхён, застыв на подходе к спальне, думал, что этот запах уже прогнал его взашей. Так сильно пахло ими, и так не пахло им, будто всё, что было раньше существовало лишь в его голове. И он выдумал своё счастье… «Расскажи свой секрет. Расскажи…» Расскажи-расскажи-расскажи. Никакого секрета нет. Он просто хотел любить и быть любимым. Не искал нарочно — его нашли сами. Тэхён долго не принимал дорогие подарки и ухаживания, но всё равно сдался — слабый пред чужим безмерным обаянием. Сдался и позволил себе поверить… Дурачок, ха. Очень забавно. Спасибо, друг. Наверное, тебе сейчас очень круто скакать на члене моего любимого человека? Да? Я очень за тебя рад… Спасибо… любимый. Наверное, тебе сейчас очень круто трахать мою лучшую подругу? Да? И за тебя я тоже очень-очень рад… Не верите? Хлопает дверь, наверняка очень громко. Вещи пусть пока лежат на своих местах и привыкают быть брошенными, а Тэхён их потом заберёт. Потом. Когда хоть немного, но станет легче. Ведь станет? Дайте ему гарантии, что даже эту рану получится срастить и зарубцевать шрамом, чтобы остановить вытекающую сквозь него веру в людей и в реальность новогоднего чуда, так сладко им ожидаемого прежде. Никто не бежит его спасать. Не хватает за руки, не просит возвращаться. Как давно он стал ненужным? И почему ещё вчера он радовался умильным стикерам в мессенджере, а сегодня уже трёт глаза, стараясь удержать поток солёных слёз. Монета упала не той стороной. Он загадывал совсем другое! А теперь должен принять неизбежное. Кто вообще так делает в канун нового года?.. Очевидно, что люди, не заслуживающие звания любимых и друзей, даже любимых друзей!.. Пусть все идут к чёрту! Простуженная улица последнего числа декабря полна снега и людей до отвала. Каждый куда-то спешит и светится снежинкой или лампочкой. Тэхёна же теперь от них от всех тошнит. Он сильнее кутается в свою дублёнку и идёт, потом резко замирает на месте, сжимая пальцы в кармане до боли, до впившихся в кожу ключей от машины. Машины, которую ему подарили на прошлый день рождения… Ну нет. В неё он не готов лезть, хоть и красивая, зараза. И тёплая… И… Слишком много этих «и»! В итоге идёт прямо так: в дублёнке, лёгких джинсах с дырками на коленях и летних кроссовках без меха — по холоду и снегу. Мёрзнет, а всё равно идёт. Не разбирает дороги, путается в улицах и лицах, постепенно перестаёт чувствовать кончики пальцев на ногах и руках, но ясно ощущает, как горят красные уши, щёки и нос, не покрытые шапкой и шарфом. Но идёт. И приходит — в место, которое ещё вроде как хранит счастливые воспоминания, стремительно ускользающие сквозь пальцы. Любимое кафе тоже не отличается единением от общества — заняты все столики, кроме одноместного в углу — самого дальнего. Как раз подходит для того, кому совсем недавно (сколько там времени прошло?) разбили сердце. — Слушаю Вас, — Тэхён вздрагивает от неожиданности. Он видно накрепко задумался, зарылся в себе, как медведь в берлоге зимой, и растерялся, когда обнаружил, что перед ним иссякла вся длинная очередь. Молодой бариста за стойкой, откровенно взмыленный и уставший, спросив заказ, не спешит поднимать взгляд, что-то тыкая в своём кассовом аппарате. Тэхён даже повеселел немного от сочетания ободка с белыми кроличьими ушками и чёрной толстовкой оверсайз с каким-то вырвиглазным принтом. — Будете что-то заказывать? Посмотрел. От раздражения и нетерпения. Даже в его взгляде это было слишком легко прочитать. А Тэхён, понимаете, очень ранимый по натуре и особенно — сейчас. Он не успеет осознать, как из глаз коварно побегут — те самые — долго сдерживаемые слёзы. Его задело. Больно так. И от обиды уже на весь мир, а не только на тех, кто заставил его чувствовать себя ничтожным, Тэхён вот-вот позорно разревётся в голос — прямо на глазах у ничего не понимающего бариста. — М-мне… — заикается, всхлипывает, крупно глотая воздух. Но не отступает. Он закажет себе чёртов кофе и просидит в том углу до самого закрытия! — П-п… лат-т-те с-с… — С Вами всё хорошо? — у-у-у! По больному! Нет!!! Не хорошо… Разве ты не видишь? — С лав-вандов-вым… — игнорирует вопрос. Если начнёт отвечать, то явно ещё больше разревётся. — Хорошо, — голос звучит взволнованно. — Можете присесть, я приготовлю Ваш лавандовый латте и принесу чек. Окей? У бариста на бейджике курсивом написано: «Чонгук». И Тэхён думает: «Спасибо тебе, Чонгук». А в реальности только дёрганно кивает и, обхватив себя руками за плечи, идёт за тот самый столик в дальнем углу — прятаться от мира и общего праздничного настроения. Таким, как Тэхён, в этой атмосфере нет места — они только её испортят. И никого не волнует, что прежде ему самому сбили весь настрой к веселью и празднеству. В относительном одиночестве Тэхён садится, упирает локти в стол, а ладонями закрывает лицо, наконец позволяя себе расплакаться. Всхлип, всхлип, всхлип. Шмыг носом. И снова. У-у-у… Сколько времени необходимо, чтобы забыть о боли и отпустить? Про прощение думать не хочется. Его никто не просил. Ещё. Но пусть и не просят вовсе. Никогда. И убираются прочь. Тэхён не простит. Нет-нет. Как бы больно не было… — А вот и я, — сверху, снаружи, где-то с другой стороны. Тэхён слышит голос, но он звучит словно сквозь толщу воды и льда. По столешнице брякает блюдечко с кружкой, рядом деревянный пол скрежещет сдвинутым стулом. Обжигает чужим теплом, знаете, когда очень замерзаешь, а другой человек рядом такой неописуемо тёплый… Во Вселенной, по второму Закону термодинамики, энергия тепла передаётся только от горячего к холодному — всё решено за нас миллиарды миллионов лет назад. Поэтому Тэхён тает на глазах… — Простите, если я лезу не в своё дело, — учтиво продолжает говорить тот бариста (да — Тэхён узнал по голосу)… Чонгук. Так было написано на бейджике? — Но я не могу закрыть глаза на то, что постоянный посетитель моего кафе, — «моего» — ключевое, но сейчас не о том, — пришёл в таком состоянии. Я… — Тэхён не видел его лица, всё ещё закрывая лицо руками. Уже не рыдал, но продолжал всхлипывать, дрожать всем телом и лить почти молчаливые слёзы. — Меня зовут Чонгук, а Вас? — Н-неудачное в-время Вы выбрали д-для знако-омства, — лица не открывает и лепечет в свои ладони, рвано дышит и хлюпает носом. Не видит, как глаза напротив от этого действа полнятся умилением от края до края. Ничего не видит. — Послушай. Можно же на «ты»? — лишь дождавшись кивка, продолжил: — Отлично. Хочешь расскажу, как в природе появляются жемчужины? — Тэхён ничего не ответил, но всем своим видом показал, что слушает. Это был хороший способ отвлечения внимания. Чонгук счёл молчание зелёным сигналом для продолжения. — В Древней Греции думали, что жемчужины — это затвердевшие слёзы русалок. В Средние века верили, что ангелы прячут в раковинах слёзы сирот, и там они превращаются в жемчужины. Но на самом деле жемчуг образуется, когда внутрь раковины попадает посторонний предмет или паразит, раздражающий нежное тело моллюска. Избавиться от мусора моллюск не может, и поэтому он защищается от чужака, обволакивая его слоями перламутра, из которого состоят стенки его раковины, — больно складно говорил бариста, и Тэхён, не обделённый крайней степенью любопытства, подглядел за ним сквозь щель между пальцев. Естественно, Чонгук читал текст со своего смартфона. На последнем слове бариста нажал кнопку блокировки, и экран погас. Весело хмыкнув, отложил смартфон и резко поднял взгляд, застав врасплох притихшего шпиона. Тэхён вздрогнул, но пальцы не смыкал, вновь закрываясь, продолжил неосознанно играть в гляделки с парнем напротив. — Ты больше не плачешь, — подметил довольно. — За то, что отвлёк, я заслужил узнать твоё имя, — настырно. — Я прав? — Тэхён, — кусая губы, выдавил из себя. Руки не отнимал, продолжая щекотать ресницами собственные пальцы. — Ты очень красивый, Тэхён. Ты знаешь? Даже когда плачешь. Можешь открыть лицо, ты же успокоился. — Не хочу. — Хорошо, поговорим так… — Зачем ты это делаешь? — Делаю, что? Отвлекаю тебя от горя, которое ты оплакиваешь? Не знаю… Может быть… мне просто хочется, чтобы ты улыбнулся? — Так не бывает. — Как? — Вот так. «Просто» ничего не бывает. Я только сегодня это понял. — И теперь рассказываешь мне? Очень мило, — Чонгук склонил голову к плечу, а потом вдруг ойкнул и перевёл тему, пододвинув к Тэхёну его заказ — лавандовое латте, о котором все забыли. — Не хочешь согреться? Кофе остывает. Любимый напиток подкупил неподкупного и откровенно вредничающего страдальца. Тэхён опустил руки, демонстрируя свету своё раскрасневшееся, заплаканное лицо с опухшими веками, красными глазами и искусанными губами, которые щипало от солёности высыхающих слёз. — Я заплачу, — буркнул, вжавшись всё ещё ледяными пальцами в тёплые стенки кружки. Тэхён осторожно поднёс её к лицу, глотнул и очень явно ощутил, как горячая жидкость растекается внутри, наконец, унимая дрожь. — Плакать больше не надо. Как и не надо денег. Считай, что этот кофе — за счёт заведения. — Будете часто так делать — разоритесь. — А я и не делаю это часто, — Чонгук откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Тэхён опять обратил внимание на его ободок с кроличьими ушками. Такой нелепый, но милый, что даже вызвал улыбку на лице. — Во-от. Вот. Наконец-то! Тебе больше идёт, когда улыбаешься. Хотя — как я сказал раньше, а я от своих слов не отказываюсь — ты красивый даже тогда, когда плачешь. — Не заждутся тебя посетители? — с его угла обзора не разглядеть кассу, поэтому он показательно заозирался по сторонам, на что Чонгук фыркнул: — Уже меня прогоняешь? — Нет. — Переживаешь за то, что из-за моего отсутствия разорится кафе? — Учусь на экономиста и имею право на такие выводы. Но нет. Я… Тебя могут, например, уволить? За то, что отлыниваешь. — Не могут. А теперь давай переведём тему. Поговорим о жемчужинах и слезах. — Разве ты ещё не всё рассказал? — Слушай, а ты оттаял, я смотрю. И сразу палки в колёса, — пристыдил, но не со зла. Просто хотел наконец договорить. Тэхён закатил глаза, но решил не отвечать, позволяя Чонгуку говорить дальше: — Я не закончил с жемчугом, кстати. А ты всё перебиваешь. Не интересно? — Уже интересно. Говори, давай, — освоился с концами. Этот Чонгук хватку имел крепкую, и, кажется, если посторонние не проникались, то он буквально брал и заставлял их проникнуться его компанией. Вопреки чужим желаниям. Или это только с Тэхёном так? — Я могу судить лишь поверхностно. Исключительно — как сторонний наблюдатель. Но я просто хочу сказать, что какой бы кошмар не приключался в жизни — его всегда можно превратить в жемчужину, если только захотеть. Ты ведь вынес урок из той боли, которую тебе причинили? — Ты о том, что все вокруг — сволочи? — Нет, — засмеялся. — Не все. В том и соль. Ты должен понять, что люди бывают разные, а предательство одного — вовсе не значит предательство другого. Тэхён долго не отвечал всматриваясь в улыбку и яркие глаза напротив. Ушки на ободке болтались в такт чужим движениям, объемная худи смешно топорщилась, делая парня наверняка крупнее, чем он есть на самом деле. В груди ещё вполне больно ныло, а зрелище обоюдной измены не забывалось. Но засвечивалось. Как фотографии на старой фотоплёнке — от солнечного света. Как там у Рэя Брэдбери? «Когда тебе плохо, надо хорошенько выспаться, или пореветь минут десять, или съесть целую плитку шоколада, а то и всё вместе — лучшего лекарства и не придумаешь». Тэхён насобирал: пореветь и сладкое (всё-таки любимый латте очень приторный и покроет даже полторы плитки шоколада — вместо одной). И теперь кажется… легче? Только бы Чонгук и дальше продолжал настаивать на своём обществе. — После предательства сразу двух близких людей очень сложно вновь учиться доверять людям. — Давай так: я рассказываю тебе свою тайну, а ты мне свою. С этого начнём учиться доверять. Я первый. И… ты спрашивал уволят ли меня, а я ответил, что нет. Так вот. Меня не уволят потому, что это моё кафе. Теперь ты. — Что?! Но… — Нет. Если хочешь ещё одну мою тайну, то должен мне свою. Только так. — Ладно! Мой парень изменил мне с моей лучшей подругой! Вот тебе тайна. А теперь ты. — Я знаю наизусть рецепт твоего латте. Что? Тэхён вспыхнул, но не от злости или холода. От смущения. Он хотел продолжить допрос с пристрастием, потому что, кажется, в нём самом и правда есть какой-то секрет по обнаружению зажиточных мужчин. Но не смог… Его неосмотрительно снесло лавиной куда более весомой тайны. — Ты уже давно мне нравишься, Тэхён. Я влюбился, как мальчишка — с первого взгляда. Стал заступать на работу — вместо своих работников — и выучил твоё расписание. Выучил наизусть рецепт твоего латте, и лица всех тех, кто приходил с тобой. — Сколько? — Сколько это продолжается? Довольно давно. Может, с начала осени. Когда я первый раз тебя увидел, то было ещё тепло, но занятия в твоём университете уже начались. Снова закрыв лицо ладонями, Тэхён глухо выдохнул. Что это за день такой?.. Одно хлеще другого, в самом деле! — Я знал, что у тебя есть любимый человек. Поэтому наблюдал издалека. И я совру, если скажу, что мне не хотелось бы, чтобы в один день ты вот так, как сегодня, пришёл такой… одинокий. Я даже речь заготовил заранее. И про жемчужины, и про тайны, и про то, что люди вокруг предают и врут, но это не значит, что плохими стоит клеймить всех вокруг, и больше никому и никогда не верить. Я сам тот ещё лжец, Тэхён. Мы все не святые, даже ты. И тебе потом просто необходимо будет простить и своего бывшего, и подругу. Потому что легче от этого станет не им, а тебе самому. Ты простишь и будешь жить дальше, — рядом снова скрипнул пол — ножки чужого стула его не щадили, когда кое-кто решил двинуться ближе. Чужое дыхание полыхнуло по внешним сторонам ладоней. — Отпустишь их и не будешь держать зла. Потому что только так мы забываем обиды и не мучаемся ими. — Очень спорный вопрос… — Вот же спорщик! — повысил голос Чонгук, и Тэхён, не ожидавший нападения, не смог удержать руки, которые сильно дёрнули, открывая его лицо. — Посмотри на меня, — Тэхён открыл глаза. — С этого дня ты отпускаешь всё, что ранило тебя. Всё. Без исключений. И начинаешь с самого начала. Верить, дружить и любить… с новыми людьми. Я не могу дать тебе гарантии, что новые люди будут лучше старых, но если для последнего пункта ты выберешь меня, то я обещаю, что никогда не стану лгать тебе по поводу своих чувств. Сейчас ты очень мне нравишься, и я надеюсь, что нравлюсь тебе, пусть ты и обратил на меня внимание только сегодня. — А что же, если твои чувства изменятся? — Я скажу тебе прямо, не стану паскудно улыбаться в лицо, а за спиной пялить твою подругу или друга. Это, я считаю, высшей низостью собственного ума и достоинства. — Ну, а если я не хочу, чтобы твои чувства менялись? — Тогда обними меня прямо сейчас. И Тэхён обнимает. Так наступает вечер, за ним ночь и новый год. Чонгук спроваживает последних запоздавших посетителей, отпускает клининг, официантов и барист, работавших в праздничный день до опупения, и закрывает за ними дверь. Колокольчик на входе тренькает последний раз. Замолкает. Тэхён всё это время сидит за стойкой — на высоком крутящемся стуле — и пьёт новую кружку своего латте, таком сладком, что сахар скрипит на зубах. И Чонгук фыркает, говоря, что редко встречает настолько искушённых сахаром извращенцев. Но всё равно делает, когда просят, а ещё… рисует на молочной пенке немного кривые, но всё же милые сердечки. Ближе к полуночи (действительно — самый настоящий) полноправный хозяин кафе выводит своего гостя на крышу, удерживая в руках два высоких бокала под шампанское. Тэхён несёт в руках бутылку с блестящей испариной на изумрудном стекле и только сейчас, словно впервые видит светящиеся буквы вывески любимого (это важно) кафе. Называется оно до смешного просто — «Маяк». — От слова маячить? — От принципа светить во тьме и помогать заблудшим душам. «Как красиво», — думает Тэхён. А ещё думает о том, что мир до безумия странный. Вот же он был счастлив в отношениях, вот же застал любимого за изменой, вот же навзрыд плакал, сидя в углу кафе — страшно одинокий и сломанный. А сейчас улыбается. Смотрит на Чонгука, а тот такой… красивый на фоне чистого звёздного неба. Кроличьи ушки весело болтаются на голове, давно забытые серьёзным-директором-Чоном. Ха-ха. И он понимает: да, будет темно и страшно, будет больно и холодно. Да. Мир не состоит из сладкой ваты, а люди вокруг не блещут чистотой и невинностью. И даже Чонгук однажды — возможно — сделает больно. Но после чёрной полосы, как водится, следует белая — твой личный маяк укажет правильный путь… Главное — ещё немного потерпеть. Первый фейерверк рассекает искрами небо. За ним разливается целое море огней. Пробка от бутылки улетает, громко хлопнув напоследок, напиток пенится, рвётся наружу, пачкает пальцы и уже в бокале — несётся пузырьками вверх. — Каждую секунду с нами происходит нечто стоящее и важное. Пусть отчёт наших общих секунд начинается прямо здесь, — говорит один знакомый незнакомец другому, поднимая бокал. — Пусть. А теперь расскажешь секрет? Как стать твоим… маяком?