Три смерти Маркуса Манфреда

      – Будь осторожнее, Маркус, – говорит задумчиво Саймон, и его светлые голубые глаза темнеют, напоминая небо перед грозой. – Ветер шепчет, что в окрестностях появился охотник.       Маркус кивает. Он не думает, что человеческий охотник может хоть как-нибудь навредить ему, но не спорит, вместе с коротким кивком посылая Саймону мыслеформу спокойствия и безопасности. В своих владениях он почти всесилен, и куда больше собственной осторожности его беспокоит осторожность его народа. Не все могут потягаться с обученным убийцей.       Поэтому Маркус прикрывает глаза и прислушивается. Часть мыслей каждого, кто принёс ему верность, всегда шуршит под черепом, и, если правильным образом сосредоточиться – можно разобрать слова, образы, чувства. Саймон совсем рядом и его голос слышно сильнее других – тревога, не рассеянная посланной мыслеформой, задумчивость, мягкая забота, – но Маркус сейчас ищет другое. Страх, злость или боль, чувства, вспыхивающие в мирном течении всеобщей гармонии каждый раз, когда какой-нибудь охотник сталкивается с кем-то из лесного народа на заросшей пограничной опушке.       Хотя вряд ли охотник станет нападать так быстро. Маркус хорошо знает людей, в большинстве своём они расчётливы и осторожны, когда дело касается обитателей леса. Охотник какое-то время будет кружить на границе, присматриваться...       Конечно, он не слышит ничего тревожного. В горах предупреждающе гудит далёкая лавина, ветер собирается меняться и несёт первые колкие снежинки, старое болото разрослось совсем уж непотребным образом и влажно дышит подмерзающей сыростью, на юге до конца не развеялись отголоски минувшего летнего пожара – мелкие неприятности, о которых он знает, и никаких следов охотника, как и следовало ожидать.       Впрочем, Маркус всё равно педантично проверяет эфир время от времени. За целый день охотника никто не видит, и на следующий день тоже, и ещё через день. Можно подумать, что Саймон просто ошибся – но Саймон никогда не ошибается, он лучше всех умеет говорить с ветром, и за эти несколько дней его тревожная забота и грубоватая опека Норт уже в печёнках сидят.       Маркус даже позволяет себе подумать о том, что скорее бы этот охотник вылез из своего укрытия и побыстрее решил проблему в своём лице, но эти мысли недостойны лидера. В его руках сила целого народа, и её желательно беречь. Каждое заклинание расходует чью-то жизнь, и даже если он выйдет из боя целёхоньким, без единой царапины – за победу всё равно кто-то заплатит.       Маркус вздыхает. Лучше бы охотник сидел в своей норе как можно дольше, на пороге почти зима, а зимой лесной народ уходит в спячку, не спят только рыцари, жрица и сам король, а волшебный лес Иерихон становится обычной снежной чащобой.       В висках неприятно колет. Маркус морщится, сосредотачиваясь на безмолвном призыве, и понимает, что сам себя сглазил. С южного предгорья долетают эманации леденящего ужаса и быстрый панический шёпот, перерастающий в крик, стоит только на нём сосредоточиться.       – Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь!       В женский голос вплетается шум трепещущих на ветру листьев и шершавость белой коры – на помощь зовёт берёзная мавка, одна из рода Трейси.       – Что случилось? – обеспокоенно спрашивает Саймон, и волна тревоги едва не выбивает Маркуса из сосредоточенности. Нахмурившись, он молча рассыпается вихрем золотых искр, телепортируясь на голос полный боли и паники.       Попавших в беду Трейси две. Маркус понимает это, ещё не успев до конца проявиться посреди реальности. Одна плачет, пригвождённая серебряными болтами к высохшему дубу, – умно, прижми мавку к живому дереву, и она сольётся с ним, просочится сквозь кору, ускользнёт вниз, под землю, где корни деревьев тесно переплетаются, позволяя уйти на все четыре стороны.       Вторая Трейси может только дышать – поверхностно, с хрипами, сквозь болт, пробивший горло. Её уже не спасти.       Маркус крепче стискивает зубы и призывает силу леса, попутно отбирая последние искры жизни у мавки с пробитым горлом, – необходимый акт милосердия, – и бросает на охотника короткий, цепкий взгляд.       – Детей охотиться на лесной народ ещё ни разу не посылали, – цедит он, не торопясь атаковать, охотник действительно очень молод.       Светлое лицо его не успело загрубеть и покрыться неизбежным загаром, на белой коже чётко выделяются тёмные густые брови и опасные карие глаза. Рука, небрежно держащая арбалет наотлёт, чуть сдвигается, болт вспарывает рыхлую землю на том месте, где только что стоял Маркус. Молодой или нет, а на спокойном лице не дрожит ни один мускул, он и мавок, наверное, мучил с таким же холодным, бесстрастным выражением.       Гнев колышется тёмной, удушающей волной. На своей земле Маркус почти всесилен, мысли достаточно, чтобы вызвать несколько крепких лоз, приковать дерзкого охотника к месту и оставить истекать кровью и болью, как он оставил умирать безобидную мавку. Сила изливается из кончиков пальцев, отдаётся во всём теле щекочущим чувством власти… И бессильно расплескивается о серую форму охотника.       Маркус так удивляется, что пропускает следующий выстрел. В последнюю секунду отшатывается на чистых рефлексах, уходя с траектории, и болт пробивает плечо. Боль коротко плещет в затылок, он уворачивается от следующего залпа, и, пока охотник перезаряжает арбалет, – сжимает пальцы на серебряном древке. На коже тут же вспухают болючие ожоги, он побыстрее выдергивает болт, плеснув кровью на осенние листья, вливает в рану немного силы, затягивая глубокую дыру, и опять уворачивается.       Призывает молнию с небес. Стену призрачного огня. Пытается разверзнуть землю под ногами охотника, атакует корнями деревьев, сковывает его льдом и даже не царапает. Смертоносная магия бессильно стекает с противника, впитывается в землю, растворяется в течении эфира.       Маркус уходит в оборону. Уворачивается, кружит. Сейчас у охотника закончатся болты, и можно будет по-простому вмазать ему в челюсть. Если на него почему-то не действует магия, то от кулака оберегов ещё не придумали, Маркус ему свернёт шею.       Похоже, такая мысль приходит в голову не ему одному – охотник отбрасывает арбалет и вытаскивает из ножен меч. На мечах Маркус тоже хорош, поэтому создаёт себе клинок из дерева и льда и бесстрашно идёт в атаку.       Магическое оружие разлетается вдребезги, столкнувшись с мечом противника – серебряным, будь неладен проклятый металл, – и следующий быстрый удар Маркус ловит грудью.       Охотник придвигается ближе – Маркус видит золотые огоньки азарта в его глазах, чувствует тёплое дыхание на собственном лице и почему-то почти не ощущает боли, она осталась где-то там, за чертой жизни.       Маркус умирает.       – Я думал, ты сильнее.       Это первые слова, которые произносит охотник, и голос у него звучный, бархатный, царапающий что-то в груди так глубоко, что ни один меч не дотянется. Да и сам он красивый, очень красивый, перед лицом смерти можно об этом думать, и Маркус думает, а потом охотник выдёргивает клинок, и Маркус перестаёт существовать.

***

      Он открывает глаза в святилище. По потолку, образованному толстыми ветвями, ползут солнечные зайчики и поздние побеги, вокруг плавают светлячки. Пахнет светом, покоем и сладкой пыльцой, он вдыхает этот нежный, священный воздух и вместе с ним в распластанное на алтаре тело вливается магия.       Возвращаются осязание и слух, Маркус лежит на жёстком каменном алтаре, отполированном телами династии королей, и слышит голос Люси. Голос затихает, тает, растворяется в магии и свете – она призвала его из мира небытия и заканчивает свою песню. Маркус думает, что Люси безобразно стара, как только сил хватило вернуть его с той стороны, а новой жрицы до сих пор не родилось ни одной, это так странно…       А потом воспоминания обрушиваются волной на пустую голову, и он садится на алтаре, уставившись на собственную голую грудь. Гладкую тёмную кожу пересекает белёсый шрам – раны, оставленные серебром, никогда не заживают бесследно.       – Ты очнулся, – Саймон набрасывает на его мёрзнущие плечи плед. – Я ждал тебя.       Маркус осматривается и зябко кутается в плед, хотя в святилище никого нет, кроме них двоих. Нагота его не смущает, а вернувшиеся воспоминания — очень даже. Он ведь так и не успел освободить Трейси, тянется к ней мысленно, но встречает только холодную, мёртвую пустоту.       Охотнику не нужна Трейси. Ему нужен хозяин леса, и бесполезную приманку он убил. Смерть двух мавок глухо отозвалась в груди – Маркус давно не терял никого из своих и забыл, как это бывает. Хорошо, что Саймон всё понимает. Ничего не спрашивает, ничего не говорит, просто сидит рядом, и от его безмолвного присутствия становится как-то легче.       – Мне нужен меч, – говорит Маркус через какое-то количество тягучих минут, за которые тоска от потери и бессилия переплавляется в решимость и жажду действия. – Стальной хороший меч.       – Будет тебе меч. Пойдём, Норт рвёт и мечет.       Меч в самом деле находят, хороший меч, с отличным балансом и прекрасно заточенный. Застёгивая ножны на поясе, Маркус думает, что проблему с охотником можно считать решённой, то, что не смогла магия – сможет сталь. Жаль, остальные проблемы так легко не решаются. Норт в бешенстве, мирный Джош внезапно принимает её сторону, и убедить их обоих не вмешиваться стоит немалого труда.       Ворочаясь без сна на своей мягкой постели, Маркус смотрит в потолок и думает о том, как встретит охотника ещё раз, скрестит с ним клинки и избавит свой народ от угрозы. А когда закрывает глаза – думает о том, что охотник молод, наверняка неопытен, уже решил, что добился своей цели и больше никогда не появится на границе леса Иерихон. И проживёт долгую, счастливую жизнь где-то среди людей.       Разум хочет смерти: охотник опасен, его не берёт магия, и Маркус, отвечающий за целый народ, должен его убить, чтобы точно знать – угроза уничтожена, его подданные могут жить спокойно.       Сердце хочет милосердия: охотник молод и красив, с ним не хочется драться. Хочется смотреть в опасные карие глаза и видеть, как на него смотрят в ответ, прямо, смело, как на равного. Маркусу давно никто не смотрит в глаза. Людей пугает их разный цвет, нелюдей гипнотизирует хаотичное движение магии в голубой радужке.       Он прикрывает глаза и изо всех сил пытается отвлечься от назойливых мыслей о красивом и опасном охотнике. Вспоминает, как жил среди людей в славном пограничном городе Детройт: не помнил матери, голодал, скитался, ел, что придётся, и как-то даже упал в обморок посреди площади. Самое счастливое падение – его подхватил доброжелательный старичок, привёл в чувство и не испугался, когда Маркус открыл глаза, не обозвал его проклятым, не выкинул из своего большого тихого дома.       Старичка звали Карл Манфред, и он вырастил подобранного беспризорника, как своего родного сына, первым догадался о нечеловеческой природе странного дитя и рассказал про волшебный лес Иерихон. Маркус не собирался идти ни в какой лес, он всем сердцем любил своего названого отца. И даже названого брата любил, несмотря на паршивый характер, склочность и пороки. Названый брат подобной любезностью не отличался и в конце концов Маркусу пришлось уйти – Карл слишком близко к сердцу принимал каждую их размолвку.       Иерихон встретил его песней, слепой жрицей и алтарём, на котором он отдал магии свой глаз – и получил целый народ.       В висках снова знакомо свербит, Маркус садится на постели, одной рукой тянется к мечу, прижимает пальцы к виску, концентрируясь на далёком, едва слышном шёпоте.       – Ральф не виноват! Ральф никого не трогал!       На этот раз очень удачно удаётся телепортироваться, Маркус отбивает мечом летящий болт, прикрывая Ральфа собой. В белом лунном свете лицо охотника кажется совершенно неживым, высеченным из мрамора. Пахнет пролитой синей кровью лесного народа.       – Ральф, беги.       Пригвоздить лунного садовника охотник не успел, и за спиной стремительно пустеет. Наверняка Ральф приведёт помощь, но Маркус надеется, что успеет расправиться с опасностью до того, как у охотника появится выбор целей, всё же воскресать из мёртвых может только король.       Охотник педантично расстреливает весь запас болтов, умудряясь-таки зацепить бок своей подвижной цели, и снова достаёт из ножен меч. Два лезвия сталкиваются с отчётливым лязгом, выбивая искры. На стороне Маркуса преимущество, серебро – мягкий металл, но охотник не теряется, выхватывает левой рукой кинжал и решительно идёт в атаку. Серебряное лезвие бережёт, прямые блоки не использует, сыплющиеся удары уводит в скользящие, не дерётся – танцует, и Маркус им почти любуется.       Смотрит, не отводя глаз, на красивого, бесстрашного, сильного убийцу, на его сосредоточенное белокожее лицо с россыпью родинок, на упрямо сжатые тёмные губы. Охотник не боится разноцветных глаз, его не завораживает течение магии, будто он сам не живой, не принадлежит ни миру людей, ни миру нелюдей, послушное орудие в чьих-то могущественных руках.       Маркус хочет дать ему свободу.       Освободить от чужой власти так же, как принёс свободу своему народу, наладил хрупкий мир между людьми и нелюдями: волшебный лес Иерихон перестали вырубать и жечь, в лесной непролазной чаще больше не пропадают дети и взрослые. А иногда, очень редко, два мира и вовсе начали смешиваться, образуя пары.       Запястье обжигает болью, и меч рыбкой улетает в кусты. Маркус недоумённо моргает, уставившись на серебряное лезвие, опасно упирающееся в грудь. Не стоит в бою думать о чём-то ещё, но сожалеть о собственной оплошности поздно. Он поднимает глаза на охотника.       – Ты же знаешь, что меня нельзя убить.       – Можно, – охотник даже не выглядит запыхавшимся, только волосы чуть растрепались и на лоб падает непослушная прядка. – Я буду убивать тебя раз за разом до тех пор, пока не иссякнет нечестивая магия, позволяющая возвращаться из мира мёртвых.       Маркусу становится неуютно и немного страшно. Магия иссякнуть не может, а старая жрица Люси – запросто, и, когда некому будет петь песню возвращения, лесной народ останется без защиты. Дикая магия, не сдерживаемая силой короля, хлынет в каждого, искажая и преображая, как уже было прежде. Кто окажется сильнее – тот выживет, слабые превратятся в кровожадных чудовищ и растопчут всё то, что Маркус строил последние несколько лет.       – Зачем? – хрипит он пересохшим горлом, чувствуя, как серебряное лезвие жжёт кожу, вдавливаясь в тело. – Мы же хотим мира…       – Приказ Верховной Магессы Аманды, – отвечает охотник и отточенным, чётким движением вбивает лезвие вперёд и вверх. Синяя кровь хлещет фонтаном, Маркус захлёбывается – ею, страхом, отчаянием, яростью, бессилием, болью.       И умирает второй раз.