Можно и без тебя

Хлопья снега продолжают застилать мостовую, искрясь, отражая огни вечерней Йокогамы. Может, уже и не вечерней, но разве это имеет значение в новогоднюю ночь? На часах Осаму едва за девять, но он не станет смотреть на циферблат. Просто потому, что спешить ему некуда. Детектив уже не первый час стоит на улице. Дазай замёрз, порядком истертые в юности костяшки пальцев покраснели. Уткнувшись носом в шарф, он взглядом провожает прохожих. Каждый из них торопится, каждому из них есть к кому идти. Осаму сравнивает себя со всеми: и с полной дамой, быстро пробежавшей на зелёный свет поперек улицы, чьи сумки, набитые продуктами, вряд-ли поместятся в стандартный холодильник, и с худощавым мужчиной, неторопливо шедшим под ручку с женой и что-то шептавшим ей на ушко, и даже с мальчиком в забавных варежках не по размеру, ждавшим маму возле бакалейной лавки. Каждому на этой улице молча завидовал одинокий детектив в тонком пальто нараспашку, старом свитере и нелепом, через чур длинном, много лет назад выцветшем шарфе, подаренном напарником на их первый совместный праздник. "Это тебе, бинтованый придурок. Чтоб не бесил меня своими обрывками марли" Наигранно-ворчливо пробормотал тогда, в свои шестнадцать, Чуя. Несмотря на грубый тон, голубые глаза светились неподдельным счастьем. Уже в том возрасте, Осаму отметил округлившимися румяные щеки напарника, окрепшее тело и чутка отдающий мятой одеколон. С тем матерящимся парнишкой, встретившимся ему в трущобах это была колоссальная разница. Кто бы что не говорил, а Двойной Черный всегда находил поддержку друг в друге и отмечал неладное. Чуя всегда был первым, кто вытаскивал Осаму из водоёма, а после- набрасывал плед и читал нотации, уткнувшись в шею "долбоебу, который растрачивает жизнь, не задумываясь об окружающих". Дазай же, остепенившись, таскал Накахару по любимым заброшкам города, отрабатывал максимум версий, чтобы по возможности не задействовать Порчу, и тащил вырубившегося парня домой, если более удачного плана придумать не смог. На людях, конечно, ни о какой "преданности" и "заботе" у них речи и не заходило. В принципе, о каких-то вещах, затрагивающих чувства, Двойной Черный никогда не говорил. Просто вечером, хорошо покрыв матом напарника перед Мори-саном, Осаму иногда прижимал Чую к стенке, пальцами распутывая хвост рыжего, зная, что у Накахары болит голова, а языком зализывал ранки на разбитых губах. Просто, спрятавшись у сестрицы Коё, свалив на Дазая все отчёты и нажаловавшись на "Доставучую Скумбрию", Чуя, поздно ночью, под светом фонарей, возвращается, аккуратно стягивает с тела нерадивого напарника бинты, и, перебирая волосы, шепчет что-то ласковое, тихое и нежное на ухо Осаму, который, всхлипывая от очередного кошмара, лежит на чужой груди. Просто и постель Двойной Черный делил на двоих, и завтраки, и даже неловкие поцелуи в красные от стыда щеки наутро. Но для окружающих, конечно, лишь личный словарик с матами и бредовыми прозвищами. Этим самым "окружающим", необязательно знать, что на первой странице такого личного словаря Чуя аккуратно вывел бы "Мой хороший", а Осаму "Солнце" Вспоминая сопящее чудо под своим боком, так доверчиво жмущееся к теплу на рассвете, Дазай вдруг вырывается из своей ностальгии в жестокую реальность: прошло чуть меньше года, со смерти Одасаку, ещё меньше- с его устройства в ВДА. Около полугода, без знакомых мест, заданий. Несколько месяцев, отчаянно заваленных новой работой, не оставлявшей времени засомневаться в своих решениях, а теперь- оставившей холодной ночью в гордом одиночестве. Подумать только, Дазай Осаму, самостоятельный с детства, способный составлять грандиозные стратегии и обыгравший тысячи неприятелей мафии, станет переживать из-за новогодней ночи, которой не сможет обнять горячо любимого напарника. Бывшего напарника. Что ж, теперь Дазай может признать, что любимого и невероятно нужного. Наверное, это глупо, но Осаму, закрыв глаза, как можно сильней зарывается в шарф. Шарф, который даже через столько лет отдает адеколоном Чуи... стоп. Сейчас, будто бы сильнее, чем минуту назад. Детектив зажмуривает счастья сильнее, принюхиваясь, и открывает глаза. Перед ним, скрестив руки на груди, стоит Накахара. На руках мафиози старые, теплые, местами потёртые перчатки- подарок от Осаму на тот далекий праздник, когда бинтованый обзавелся любимым шарфом. "А это взамен твоих. Кожаные, они... холодные. А я хочу, чтобы тебе было тепло. Понимаешь?" Дазай закрывает глаза и полной грудью вдыхает знакомый ментол. Он не сильно яркий, да и улица перебивает запахом свежего хлеба, хвои... И всё же Осаму кажется, что кроме парфюма Чуи он не чувствует ничего. Выпустив облачко пара, Дазай выдаёт первое, что приходит в голову: - Почему не дома, солнце? Или не спится без меня? Они никогда не засыпали раньше рассвета в новогоднюю ночь, но сейчас Осаму намекает на темные круги под глазами Чуи. Они, как отражение собственных, показывают как сложно отвыкнуть от близкого человека. Накахара, лишь устало улыбается, подходит чуть ближе и, приобнимая детектива за шею, утыкается куда-то в плечо. Обнимая Чую в ответ Осаму молча обещает самому себе, что больше не заставит парня испытывать подобное, а затем слышит тихое, ели разборчивое: "Можно и без тебя. Но, разве в этом будет смысл?"