Шоколадный торт

Свидание. Впервые за столько времени, да ещё и с кем — с почти что лучшим другом, с которым они по несчастью — или по счастливой случайности? — остались одиноки вплоть до выпускного класса. Хан не знал, как воспринимать то, что Хёнджин согласился. Да ещё и условие поставил — свидание должно быть в канун Рождества. «Так романтичнее, — заявил он в переписке. — Раз уж мы вдвоём холостяки без особых чувств друг к другу, нужно сделать всё возможное, чтобы они появились, разве нет?» Хан был в принципе согласен тогда, делать в Рождество всё равно нечего, к родителям в Малайзию он не уедет посреди учебного процесса, а тепла и ласки хочется не меньше, чем кому-либо в этом мире. Может быть, он просто устал. От бесконечной учёбы, от вечно срывающихся в самый последний момент свиданий под хэштегом «Хан_безнадёжный» и от банального одиночества. Ведь дома даже фильм не с кем посмотреть — родители совершенно на другом куске этой грёбаной суши, а звонить ежедневно, чтобы присесть на уши со своими — надуманными — проблемами, такое себе. Хан попросил только об одном — не бросать его в самый последний момент. Потому что от всяких левых он ещё выдержит, но, если и Хёнджин с ним так поступит, это будет совсем как клинком в рёбра. — Уверен? — спросил Хенджин по телефону минувшей ночью. — Как же... Я не уверен даже в том, что я завтра вообще проснусь, время видел? — перевёл в шутку Хан, поглядывая на часы. Три часа ночи — это не шутки. Он и сам до победного конца боялся сказать, что и сам нихренашеньки не уверен, надо ли. В конце концов, они с Хёнджином столько друг о друге знают, что можно не волноваться — по крайней мере, если свидание не задастся, они могут просто потусить как друзья. Белая роза с голубыми краями в руке смотрится очевидно паршиво, потому что где Хёнджин, а где роза. Хан вообще не уверен, по какой причине Хёнджин до сих пор один. Со своей-то популярностью. Это он, в отличие от друга, каждый раз набирался смелости, чтобы кого-то куда-то пригласить или кому-то что-то подарить с подтекстом. А Хёнджину даже с его застенчивостью порой было сильно проще. По крайней мере, у него всегда был выбор. Хан стоит напротив прилавка с пирожными в уютной маленькой кофейне, где, как и всегда в канун Рождества, толпа народу, и не может определиться. Даже в этом Хёнджину проще. Он бы выбрал карамельный слоёный кусок с посыпкой, потому что у карамели в этом мире все права. Хан же выбирает между фисташковым бисквитом и пирожными с кусочками клубники. Потом на глаза попадаются маффины и пончики, и становится ещё сложнее определиться. Всё как в жизни. Хан пытается довольствоваться тем, что по зубам, стараясь не смотреть на верхнюю полку, где стоит шоколадный в шоколаде и с шоколадной прослойкой. Как он любит. Просто потому, что это феерически дорого. Даже для праздника. И даже для хановой не хухры-мухры какой подработки. — С Рождеством? Хан оборачивается от неожиданного голоса, который, кажется, принадлежит человеку, зовущему его не впервые. Слишком глубоко задумался и не ожидал встретить хоть кого-то, кроме Хёнджина. — Хан... — Просто Хан, — неловко улыбается он, продолжая мять несчастный стебель розы. Потому что перед ним его шоколадный в шоколаде огромный... даже не кусок — целый торт, который бы он умял в одного, ни с кем не поделившись. — Учитель, мы не в школе и сейчас каникулы... — Да, ты прав, — смеётся Минхо, потирая шею и отводя взгляд. Он совсем слегка выше — если быть честным, то слегка именно в те моменты, когда на Хане его любимая обувь с бульдозерной, как говорит Хёнджин, подошвой, — а его волосы цветом напоминают о любимом шоколаде. Хан же, в отличие от своих сверстников, на каникулы всегда экспериментировал с волосами, пока мог откосить от школьных правил. — Тебе очень идёт серебристый, — говорит Минхо про его волосы и улыбается. Улыбка у него кошачья, и Хану нравится. — Почему Хан? А не Сони? Хан пожимает плечами. Действительно, что ещё сказать, если тебя так зовут буквально с пелёнок. — Привык, да и мне так больше нравится. Имя, кроме учителей и родителей, никто не использует, — снова неловко улыбается Хан. — Ждёшь кого-то? — спрашивает Минхо, кивая на розу в руках, и в этот момент в куртке вибрирует мобильник. Вероятно, Хёнджин опаздывает как обычно и решил предупредить. Так, по крайней мере, думает Хан, но в сообщениях в катке совсем другое. «Обернись». Хёнджин стоит на улице — его видно через панорамное окно — и строчит дальше, улыбаясь во все двадцать восемь и режущийся одинокий зуб мудрости. «Я думаю, тебе стоит провести Рождество с кем-то более подходящим. Если что, звони — я буду в соседнем ТЦ». Хан благодарен за это Хёнджину, хоть и ощущение, что его снова кинули в последний момент. Роза в руке уже совсем непотребного вида, хоть и выкинуть жалко. — Уже никого, — грустно заявляет Хан и, посмотрев на розу, начинает искать глазами мусорку, что не укрывается от взгляда Минхо. А потом он перехватывает из его рук цветок, обращая на себя внимание. — Учитель... — Минхо. Ты сам сказал, мы не в школе. И разве не так ты всегда делал? Уши вспыхивают огнём в одно мгновение, когда Хан понимает, о чём он. Ему всегда было жалко выбрасывать неподаренное, но купленное с душой, а есть шоколадные конфеты из коробки сердечком или лопать цветастые шарики он был не в силах, поэтому всегда передаривал Минхо, который почему-то всегда оказывался в эти моменты рядом. Даже сейчас. — Разве всем этим подаркам не изначально было суждено оказаться у меня? — улыбается Минхо снова, и у Хана что-то умирает в груди. Разве можно так издеваться? За окном уже нет Хёнджина, и уповать на спасение бесполезно, хотя было бы неплохо. — Я знаю, что это прозвучит идиотично, но мой дом недалеко и там нет такой толпы. Если ты не против, я приглашаю. Звучит не просто идиотично — совершенно неправдоподобно и сказочно. Хан даже промаргивается пару раз, но Минхо, стоящий перед ним в светлом кремовом пальто, никуда не девается. — Вы что-то будете брать? — влезает совершенно не вовремя — или наоборот очень вовремя? — девушка за кассой. — Да, большой кусок черничного и вот этот шоколадный, — улыбается Минхо обворожительно, не сводя с Хана глаз. — Целиком? — Да, целиком, — протягивая карту, чтобы рассчитаться. — Ну что, осмелишься покуситься на самый лакомый кусок шоколадного торта или...? Минхо забирает пакет с купленным и осторожно вручает Хану обрывок тетрадного листа с адресом. — У тебя есть полчаса на подумать, я пойду первым. Хан не успевает сказать вообще ни слова, жадно хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, и смотря вслед Минхо, который покидает кафе с пакетом в одной руке и розой в другой. — Мамочки... Он стоит ещё минуты две, пялясь то на собственные ноги или руки, то по сторонам в непонятках, что же ему всё-таки делать со всем этим, а потом срывается в торговый центр к Хёнджину. В конце концов, у кого ещё просить совет. — Ты совсем пришибленный? Идти конечно! Какие тут ещё могут быть варианты? — спрашивает Хёнджин и почти незаметно поправляет ему воротник куртки. — Он же, ну... учитель. — Минхо он, судя по твоему рассказу. Для тебя — Минхо. Слушай, он мечта всех девчонок параллели. И ещё пары парней, ну... — намекая на то, что он в курсе. — Хани, чё ты как маленький. — А вдруг это не то, что я подумал? — Много ты учителей знаешь, кто к себе домой приглашает? — Ну вдруг... Репетиторы там... — Хани, солнышко, ты можешь пойти попить чаю с тортом и не вытаскивать презервативы с порога, намекая, что приготовил жопу, — улыбается с хитрецой Хёнджин, хлопая его по плечу. — Какую жопу? Какие презервативы?! — взрывается Хан в возмущении. — Да так, не бери в голову. Презервативы Хан всё же находит в кармане куртки, когда едет на лифте на нужный этаж. Проклиная на чём свет стоит Хёнджина с его ловкостью рук без какого-либо мошенничества, он кое-как запихивает ленту обратно в карман, надеясь, что она не вылетит в совершенно неподходящий момент. Минхо встречает его уже не в пальто — Хан почему-то удивляется этому факту, — а в домашних тапках и льняных широких брюках с голубоватой рубашкой, которая далека от классики хотя бы даже тем, что висит углами воротника по плечам, едва находясь на границе приличий, и декольте, когда видно даже ложбинку на грудных мышцах. Хотя Хан подозревает, что видно. — Раздевайся, тормозёнок, — тихо смеётся Минхо, легонько щёлкая его по носу, чтобы вернуть в реальность, — а то растаешь прямо здесь, как снеговик. Минхо забирает его куртку, чтобы повесить в шкаф, и краем глаза Хан замечает торчащую из кармана фольгу, краснея и закусывая губу от смущения. Минхо, кажется, не замечает ни презервативов, ни пылающего в одном ботинке и позе пьяной цапли Хана, лишь закрывает шкаф и кивает в сторону ванной и кухни, мол, маршрут такой. Хан повинуется. У Минхо квартира не особо большая. Две комнаты и кухня, интерьер странный, но привлекающий внимание Хана пёстрыми обоями, хоть и в классических пастельных цветах вперемешку с чёрным. Минхо наливает чай на кухне и выставляет на стол купленные десерты, раскладывая рядом десертные вилки. — Не нервничай так, — слабо улыбается он, когда Хан наконец садится на высокий табурет как раз напротив шоколадного куска торта. Не с первого раза. — Я не нервничаю, просто... — А то я не знаю, какой ты в обычной жизни, — перебивает его Минхо. Хан прячет взгляд в кружке, которую берёт обеими руками, и старается унять дрожь в коленях. — Это даже мило, что ты нервничаешь и стесняешься. — Учитель, вы... — Минхо. Ты, — снова терпеливо поправляет его Минхо. — Вы мне... — как будто не слышит, говорит Хан, пытаясь выстроить хотя бы одну цепочку мыслей. — Хани, посмотри на меня, — ласково. Хан подчиняется этому голосу, этой чарующей интонации и смотрит. Поднимает взгляд и смотрит на расслабленного Минхо, опирающегося поясницей на кухонный стол, не в силах отвести взгляд. — «Ты». Хан не может это произнести, это уже слишком. Он боится, что мечта, которая была так далеко, станет такой близкой и обожжёт его, он боится потерять то, что имеет сейчас — учителя, который благоволит ему и всегда просит у него помощи, если что-то нужно. Даже несмотря на то, что учиться ему осталось всего ничего. Хан боится, что понимает всё неверно. Где он, а где его учитель? Сколько между ними лет разницы? Как Хан может понравиться взрослому человеку? Это невозможно. — Хани, подойди ко мне, — вкрадчивым голосом просит Минхо, видя впавшего в ступор Хана. Стоит больших усилий слезть с табурета и обойти стол. Хан чувствует, как дрожат его колени, и совершено неосознанно вытирает вспотевшие ладони о грубую ткань джинсов. Минхо ставит чашку с чаем на стол и протягивает с улыбкой руку, которую он хватает, только опосля понимая, что делает. Минхо тянет на себя, ближе, и Хан зажмуривается, кусает губы и чувствует, как лицо заливает краской. — Хани, я не кусаюсь... — со шпилькой тихо говорит тот, ухмыляясь. Хан, словно в каком-то сне, не веря своим горящим от смущения ушам, открывает один глаз, но Минхо перед ним никуда не исчезает. Всё такой же волшебный с широким вырезом рубашки, оголяющим острые ключицы, на которых поблёскивает тонкая золотая цепочка. — Ты меня боишься? Хан неуверенно мотает головой и сглатывает, но даже он сам себе не верит. Это смешно. У Минхо ладони тёплые, мягкие, он гладит большим пальцем его ладонь, успокаивая. — Хани, повторяй за мной. Ты. — Т-ты. — Голос ломается даже на местоимении, хотя Хан уверен — он не настолько боится. — Мне. — Мне?.. — Нравишься, — завершает Минхо, и у Хана округляются глаза. — Ну же, просто повтори... — Как давно? Минхо неопределённо пожимает плечами и загадочно молчит довольно долго. — Уже минимум год? До этого были, конечно, подозрения... — Я не... — Брось, Хани. Я не скажу, что ты очевиден и прозрачен, как слеза, но отпираться бесполезно. И я ведь не сказал, что мне это не нравится. В конце концов, ты сейчас у меня дома. И, кроме нас, здесь никого нет. — Год?.. Минхо притягивает его к себе за поясницу и касается пальцами пепельной чёлки, а Хана совершенно коротит от близости и откровенности, и придумать план действий он уже не в силах. — Мне приходилось сдерживаться, чтобы ненароком не выдать это знание, — в уголках глаз Минхо играют искорки, а пальцы слегка смещаются с его ладони вверх по запястью к предплечью. — И я был рад, что твой бойкий характер здесь спасовал. Не думаю, что смог бы выдержать такой напор, будь он обращён в мою сторону. — Хану кажется, при этих словах зрачки Минхо расширяются, делая тёмно-карие глаза ещё чернее и притягательнее, а в этот момент его самого словно бы затапливает по уши смесью чувств, испепеляющих его подчистую. — А место учителя мне бы терять не хотелось... — Учителя... — тихо повторяет Хан, непонятно зачем. Смотрит и не видит. Зато слышит собственное дыхание громче, чем даже гудение машин за окном. — Ну я ведь твой учитель. Было бы жаль так бездарно уйти из школы, не считаешь? Хан облизывает губы и поднимает взгляд. Меж тем пальцы Минхо оглаживают его предплечье и поднимаются выше, к закатанным рукавам толстовки на плечах. Всё ещё кажется, словно всё нереальное. Так быть не может. — Хани... — снова зовёт Минхо, выдёргивая из мыслей, и сокращает между ними расстояние, теперь уже двумя руками обнимая вокруг шеи. Хан сгорает, когда Минхо практически дышит в его ухо, а потом слышит тихое: — Ты же так хотел шоколадный торт, Хани. Чего же ты медлишь? Он прямо перед... Договорить Минхо не успевает, потому что тем самым срывает у Хана тормоза, который в одно мгновение вжимает Минхо в стол и сминает губы поцелуем. К чёрту всё. Всё выходит так спонтанно, что Хан теряется. Это одновременно возбуждающе, опасно и даже страшно — целовать учителя и чувствовать, что это взаимно. Все твои чувства взаимны. Это Хан понимает по глазам, когда слегка отстраняется, чтобы понять, что делать дальше, однако на ум не приходит ничего, кроме продолжения поцелуев. Минхо кусает его губы и даёт кусать свои, зарывается пальцами в его отросшие волосы и... стонет в поцелуй так протяжно, когда Хан отчётливо ловит себя на том, что сжимает его задницу руками. Это конец. — Хочу тебя, — шепчет Минхо в губы, и Хан приникает губами к его ключицам, слыша на ухо: — Только не здесь. Спальня вполне подойдёт. А потом Хан совсем неромантично перекидывает Минхо через плечо и выходит из кухни, только спустя секунду понимая, что он, чёрт возьми, творит и какой же он идиот. Перекинуть через плечо? Очень сексуально, браво, Хан. Минхо тарабанит ладонью по его спине, но эффекта ноль, а когда они вдвоём оказываются на широкой кровати, уже не до разговоров. Минхо снимает с него толстовку вместе с футболкой, потом тянется к ширинке, и когда Хан сбрасывает последние вещи, подползает к краю кровати, чтобы достать из-под неё всё необходимое. Хан же времени не теряет и обнимает со спины, покрывает открытые плечи поцелуями и, расстёгивая пуговицы на рубашке одну за одной, находит второй рукой соски и касается их поочерёдно ладонью. Минхо так же быстро оказывается без одежды, и Хан снова впадает в ступор, когда его тянут на себя. — Дай руку, — шепчет Минхо и слегка смазывает его и свои пальцы прозрачным гелем. Хан радуется, что тот не говорит сейчас вслух о своих предположениях, хотя довольно очевидно, что он девственник. А потом проталкивает его палец в себя вместе со своим и снова тянется за поцелуем. — Вот так, мой хороший. Не страшно же, правда? — Умоляю, прекрати вгонять меня в краску, хён… — серьёзно отвечает Хан. — Хорошо хоть уже не «учитель», — поддевает его Минхо и целует глубоко, одновременно насаживаясь уже на три пальца слегка осмелевшего Хана. — Давай, уже можно, — разрешает Минхо, надевая на его член резинку и добавляя ещё смазки, — только не спеши, Хани. Хан повинуется, кусая губы, и ложится меж разведённых ног, кажется, так неловко, насколько это вообще возможно. Оглаживает сильные бёдра, бока, живот, и, слегка успокоившись, медленно входит, ловя с губ Минхо в улыбке удовлетворённый выдох. — Не больно? — волнуется Хан, придерживая его за поясницу. Минхо закусывает губу, смотрит на него своими чёрными в темноте глазищами и мотает головой, насаживаясь до основания самостоятельно. — Так удивительно видеть тебя таким смущённым, Хани… Хан тяжело дышит, чувствуя себя максимально не в своей тарелке и уже фактически на пике. Это всё так странно и совсем непохоже на дрочку. И это совсем не так, как он себе представлял. С Минхо всё по-другому, хотя вариантов, с которыми можно было бы сравнить, нет и в помине. Даже в теории. Даже предположить нельзя было, что канун Рождества обернётся подобным образом. Хан даже боится двигаться, он делает это так медленно, что Минхо приходится его подстегнуть, полосуя короткими ногтями кожу на его пояснице. — Не нежничай так, я же не хрустальная ваза… — шепчет Минхо в губы, и Хан чувствует, как Минхо совершенно без стеснения хватает его за задницу, прижимая к себе и разводя ноги, и Хан чувствует, что теперь он уже точно вошёл максимально. — Вот так, умница. У Хана от такого обращения вспыхивают, кажется, не только уши и лицо, а всё тело, и он выходит медленно, чтобы снова толкнуться уже резко, подхватив Минхо под бёдра. Дальше происходит уже по наитию. Хан понимает, что делать и как, что Минхо чрезвычайно нравятся поцелуи в шею, что можно царапаться, но несильно, и что Минхо в оргазме выглядит самым красивым на свете. — Ну что ты на меня так смотришь? Ешь свой шоколадный торт уже… — не смотря на него — а в телевизор, — произносит Минхо, облизывая ложку после черничного пирожного. Хан засматривается на него, а потом внезапно валит на ковёр и, нависая сверху коротко целует. — Осмелел? Правильно, давай выковыривайся из своей скорлупы, я ведь тебя не съем, ты же уже проверил? Хан может только кивнуть. — Я надеюсь, ты не симулировал… — серьёзно с долей вопроса произносит он и видит, как Минхо качает головой. — У меня ведь совершенно нет опыта… — То есть тебе не хватило получасовой приклеенности ко мне спермой, пока мы целовались после? — удивлённо выгибает бровь Минхо, не понимая сути сомнений. — Всё в порядке, Хани. У тебя получилось. Просто потому, что я был с тобой, это случилось именно так. Не жалеешь? — Нисколько. Ты для меня как… как голубая мечта. — В прямом смысле голубая, — подтрунивает Минхо и получает шутливый шлепок по плечу. — Ты торт свой вообще есть собираешься? Я для кого купил? — Да подождёт твой шоколадный торт, у меня тут кое-что поинтереснее. Или даже кое-кто… — оглаживая бедро Минхо под полой халата, улыбается заговорщицки Хан и целует в шею, уже абсолютно точно зная, на какие точки нажимать, чтобы добиться безоговорочной капитуляции. И благодарит мысленно Хёнджина за годовой запас презервативов на целый вечер, в который он теперь от Минхо точно не отстанет. — Ну точно осмелел… Ладно, давай попробуем теперь по-другому. Да куда, я хочу сверху сесть. Да блин! Хани… — Хён… — М? — Это моё самое лучшее Рождество. — И тебе счастливого Рождества, Хани… — в самые губы. — Осторожно, торт! — Да чёрт с ним уже, хён. Чёрт с ним. Иди ко мне…

Fin.