Хрупкие обещания

      — Капитан – лейтенант Акутагава, в район Пхеньяна стремительно собирается подавляющее количество китайских новобранцев. Из-за ослабления контроля наших генералов над Южной Маньчжурией командующий Ли Хунчжан в короткие сроки смог собрать резервное войско. Наша главная цель — Маньчжурия, поэтому маршал Нодзу Митицура приказал как можно быстрее включить в сражение японские резервные войска. Вы понимаете меня? — чётко отрапортовал грозный плечистый мужчина, ссутулившись, сидя за узким столом, не отрывая взгляда от потрёпанной карты и водя по ней тонкой иголочкой. Несмотря на сталь в лице, он время от времени кусал обветренные губы и сглатывал сухой ком в горле. Густые чёрные брови застыли в нахмуренном состоянии, будто над чем-то размышляя.       — Более чем, полковник Сато. Я оповещу все резервные войска, и завтра же они незамедлительно отправятся в порт, — Акутагава смотрел сквозь полковника, сжимая в руке рукоятку от меча, что одиноко висел на тугом поясе.       — Вы точно поняли меня? — полковник Сато наконец оторвал тяжёлый взгляд от бледной карты, вытягивая из юноши всю душу одними глазами. Грубые массивные пальцы, обтянутые белой перчаткой предупреждающе тарабанили по столу.       Акутагава свёл куцые брови, чуть сильнее стискивая рукоять. Хватило пары секунд, чтобы догадаться, что имеет в виду полковник Сато. Акутагава знал, что в отчаянные моменты снова станет частью кровавой истории, но не подозревал, что так скоро.       — Я понимаю, что Вы до сих пор не в самой лучшей форме, но резервным войскам недостаточно лишь одного командующего Тачихары. На кону стоит честь Японской империи и судьба Манчжурии. Вам придётся вести войска, — его тон был переполнен острыми иглами, как та, что была зажата между большим и указательным пальцами. Мужчина встал изо стола и медленно подошёл к Акутагаве чуть ли не вплотную, на лице читалось неприкрытое презрение. Недобрый прищур был пропитан горьким ядом, отвращением. Акутагава не разрывал зрительного контакта, пропуская через себя весь шквал ненависти, который ощущался практически на физическом уровне.       — Не смею перечить, полковник Сато, — Акутагава прекрасно понимал причины такого пренебрежительного отношения. Полковник Сато — далеко не первый, кто одаривает юношу взглядами полными ненависти и пренебрежения. Ящиком Пандоры стало его здоровье, а точнее, его отсутствие.       — В таком случае, я не смею Вас задерживать. Завтра к полудню войска должны быть на берегах Кореи, — полковник Сато развернулся на каблуках и сел обратно за стол, расправляя замявшийся угол карты. Акутагава коротко поклонился и вышел из душного кабинета, игнорируя проклятье, слетевшее с искусанных уст.       Три года назад в одном из сражений в Корее Акутагаве посчастливилось пробыть достаточно большое количество времени в холодной воде, как на зло стоял сезон перехода от дождливой осени к подмораживающей зиме. Врачи сказали, что ему ещё повезло остаться с целыми руками и ногами, но вместо этого он очень долго боролся с воспалением лёгких, которое беспощадно перешло в постоянное мучение. Раздражающий кашель, порой невыносимая сухость в горле и пожар в груди стали неизменными спутниками Акутагавы, что ужасно мешало исполнять свой долг. Спустя год терзаний его перевели из основного состава в резервные войска в качестве руководителя и то на птичьих правах, возлагая на болезненные плечи Рюноске самые малые обязанности. Все считали его практически калекой при исполнении. Все, кто когда-то вышел из строя, высокомерно смотрели на Акутагаву, клеймя его притворщиком и паразитом. Многим не нравилось, что он, опустившись до ранга командующего резервными войсками, фактически получив статус подкрепления третьего сорта, остался при своём звании капитан-лейтенанта. Акутагава понимает, что болезнь делает его малость бесполезным, но уходить в отставку не собирается ни под каким предлогом. Никто из вышестоящих по званию так и не осмелился списать со счетов Акутагаву, так как тот был довольно талантливым подопечным одного из маршалов, который, в своё время, взял под крыло зашуганных детей из ненавистной Рюноске трущобы.       Юнцы видели в нём сурового бойца, высшие чины — подкидыша, бездомного щенка. Вслух говорить подобное было ниже их достоинства, но полные осуждения взгляды были честнее их уст. Акутагава отдавал всего себя в каждом кровавом сражении. В каждый взмах своего священного меча он вкладывал частичку своей души, праведного гнева и чудовищной воли. Он мог быть импульсивным, мог терять рассудок в горах бездыханных тел и реках алой крови, но никогда не бросал свою катану, пока не разрубал на части всех, кто стоял у него на пути. Рюноске был уверен, что лишь желания и воли достаточно с лихвой, чтобы черпать силы для продолжения борьбы. Но его ослабевшее тело думало совершенно иначе.       Акутагава идёт по глухому коридору, прокручивая в голове миллион мыслей. Только что состоявшийся разговор с полковником расшатал неизменное хладнокровие. Ладони начали стремительно потеть, перчатки – неприятно липнуть к коже. Ему нужно связаться с Тачихарой и ввести в курс дела о предстоящем сражении.       Лейтенант Тачихара Мичизу, казалось, единственный, кто не поменял своего отношения к Акутагаве. Они изначально не воспылали тёплыми чувствами друг к другу, потому что Тачихара всё не упускал возможность добиться внимания его сестры. Гин — единственная семья Рюноске, самое дорогое, что у него есть, а Тачихара иногда переходил все границы, откровенно не понимал намёков, когда сестра пряталась за спиной Акутагавы или старалась аккуратно избавиться от общества настойчивого лейтенанта. Тачихара Мичизу — наглый и дерзкий, довольно самоуверенный юноша, Акутагаве порой требовалось колоссальных усилий, чтобы не разбить эту самодовольную улыбку или не ударить рукоятью меча в надчревную область. Но Тачихара всё ещё остаётся самым честным и менее отталкивающим окружением. Акутагава не заметил, как чуть не прошёл мимо комнаты, в которой чаще всего торчал Тачихара. Большую часть свободного времени он либо писал письма своим воздыхательницам, либо спал, воображая, как нежится в объятьях тех самых дам. Рюноске не стал стучать, поэтому, не обременённый советами совести, не церемонясь, распахнул дверь. Тачихара сидел в небольшом кресле и, сложив руки на груди, спал; его лицо было прикрыто синей фуражкой. Акутагава нарочно громко захлопнул дверь, отчего спящий юноша вздрогнул всем телом и на автомате схватился за пистолет, который лежал рядом на столике. Но, скинув с лица фуражку, тяжело выдохнул и с раздражением кинул обшарпанный пистолет обратно.       — Что ж ты творишь, кровопийца! Если бы я тебя пристрелил, не думаю, что твоя физиономия осталась такое же безразличной, – Тачихара криво улыбнулся и поднял с пола сброшенную фуражку, остервенело стряхивая с неё пыль.       — Ты больше злишься потому, что я не дал тебе и дальше отлынивать от службы, – Акутагава снял с плеч черный плащ и повесил его на край стула, что стоял рядом со стареньким столом, заляпанным чернилами и заваленным бумагами и свитками.       — Ой, не разбрасывай здесь свои тряпки. Я тебя умоляю! Какая служба? Нам остаётся только сидеть и ждать, когда сверху что-то подкинут, – Тачихара усмехнулся, подперев рукой подбородок. Юноша не переставал ненавязчиво наблюдать за Акутагавой, который стоял на месте, скрестив перед собой руки. В глазах Тачихары так и считался вопрос «ну и что ты здесь забыл?».       — Звучит довольно безнравственно. Не похоже на тебя, – Рюноске мысленно закатил глаза, наблюдая, как лейтенант закидывает ноги на столик и снова накрывает лицо фуражкой.       — Ох, я стану самым благородным человеком, если твоя сестра будет благосклоннее относиться ко мне, – приглушенно ответил Тачихара, закинув руки за голову. Акутагава чувствовал, как в этот момент на лице этого наглеца расползается лисья ухмылка.       — Не дождёшься, – фыркнул Акутагава, бросая взгляд на бумаги на столе, которые, скорее всего, исписаны пылкими, скорее всего, фальшивыми признаниями в любви очередной бедной девушке. — Я не на церемонию чаепития пришёл, а по делу.       — А я и не предлагал тебе выпить чаю, – съязвил Тачихара, но вернулся в первоначальную позу и уже внимательно слушал, что за важное дело ему принёс Акутагава.       — Требуются все резервные войска, Южная Маньчжурия и Пхеньян усилили оборону, завтра к полудню мы должны быть в Корее, – спустив рыжему обалдую очередное своевольное высказывание, Акутагава коротко изложил суть своего визита.       — Хм, то есть основной армии не хватило, да? Ну, конечно, меня же никто не послушал, а я говорил, – юноша закатил глаза и начал крутить на пальце бедную фуражку, что уже три раза побывала на грязном полу от подобной карусели.       — Не забывай, что ты – лейтенант резервного войска, от тебя мало что зависит, – Акутагава смерил Тачихару презрительным взглядом, что очень не понравилось второму. Лейтенант наклонил голову вбок и недобро блеснул глазами.       — Как и от тебя, капитан-лейтенант, – юноша ядовито по слогам произнёс последние слова и вальяжно встал с кресла, деловито надевая свою фуражку. — Ох, простите за грубость, Вы же всё-таки старше по званию, – Тачихара театрально поклонился, что вызвало у Акутагавы нестерпимое желание воткнуть меч прямо в ногу наглецу.       — Иди к черту, – прошипел Рюноске, сдёрнул со спинки стула свой плащ и резким шагом направился к выходу; Тачихара почувствовал, как пол слабо вибрировать от тяжёлого стука сапогов. Перед тем, как выйти, Акутагава обернулся и злобно кинул через плечо: — Оповести все отряды, раз тебе работы мало.       — Передай Гин, что я не против сегодня прогуляться! – крикнул Тачихара вслед уходящему Акутагаве, что с силой захлопнул дверь. Мичизу был готов поклясться, что видел, как от неё отлетела пара щепок.

***

      Получив от Тачихары весточку через совсем юного парнишку из отряда о том, что весь резерв готовится к отплытию в Корею и в шесть утра уже будет в Порту Сакаи, Акутагава отчитался полковнику Сато об общем положении войск. В этот раз Рюноске покинул кабинет полковника без ощущения, что ему в спину кидают проклятия, хотя что-то ему подсказывало, что грозному мужчине ничего не стоило сделать это мысленно.       Уже завтра он будет в Китае и снова обнажит свой меч, чтобы бороться за честь своего Императора, за честь своей священной страны. Пропасть в три года нанесла немалый ущерб. Акутагава чувствует, что ещё может сражаться, но кто-то не перестаёт нашёптывать, что он стал слабее и телом, и духом. Может, это шепчут те, кому он противен, а, может, и те, кто противны ему. Акутагава не смеет верить, его шаг всё ещё остаётся твёрдым, его удар мечом – сокрушающим, его взгляд – беспощадным. Но его враг не дремлет. Его главный враг – дыхание. Оно то останавливается, то жжёт изнутри; оно заставляет задыхаться, не отпускает, пока изо рта не начнёт течь густые кровяные комки. Грубый кашель неизменно царапает горло, с каждым вдохом сильнее, жёстче, до сухих слёз, до покрасневшего лица, пока сестра пытается привести его в чувства, пока она со слезами на глазах молится всем Богам, чтобы он прекратил задыхаться. Рюноске не жаль себя, не считает себя слабым, но дыхание уже не первый год пытается убить его. Акутагава не хочет думать об этом, не хочет давать и малейшего повода поверить в это, не хочет, чтобы завтрашнее сражение стало его последним.        Солнце уже совсем скоро сядет. Оно отдаёт мягко розовое свечение, покрывая дома ласковыми лучами. Сегодня будет небольшой фестиваль фейерверков в честь воинов, что самоотверженно сражаются прямо сейчас там, в Китае, в Северной Маньчжурии. Увидят ли они эти огни в небе? Определённо, нет, но все надеются, что пылающие сердца бойцов почувствуют восторженные крики и яркий всплеск искорок, почувствуют, что они не одиноки, что их ждут здесь, в Японии, ждут с победой. Акутагава морально готовится к тяжёлому разговору со своей сестрой, если Тачихара не успел раньше времени огорошить её своим присутствием. Акутагава совсем немного надеется, что Тачихара сделал это и сам всё разболтал, ведь язык у него без костей, а Рюноске каждое слово даётся с неимоверным трудом. Он всегда был немногословен, не умел хорошо рассказывать сказки сестре, когда та мучилась от кошмаров, долго учился вести переговоры, прилагал немало усилий, чтобы на лице появлялось хоть крошечное подобие благодарной улыбки, когда ему дарили слова восхищения и букеты белых хризантем. Ему тяжело говорить возможное «прощай», сложнее сдерживать такие громкие обещания как «я вернусь», «мы обязательно встретимся» или «со мной всё будет хорошо». Чтобы сдержать каждое из них нужно иметь титанические силы и железную уверенность в себе, чтобы действительно вернуться, снова ступить ногой на родную землю. Акутагава сдерживал эти обещания уже не раз, но сейчас сделать подобное кажется чем-то призрачным и слишком сказочным. А сказок не бывает, как и чуда, что в момент смерти к нему явится дух и даст ещё один шанс на жизнь, чтобы выполнить данные обещания. На мгновение казалось, что Рюноске устремляется в бой только для того, чтобы сдержать очередное обещание, такое хрупкое, но чудовищно жестокое.       — Акутагава-сан, стойте! – за спиной послышался тонкий звонкий голосок. Акутагава обернулся, щурясь, чтобы разглядеть, кто так рьяно его зовёт. Возможно, не в первый раз, так как Рюноске был погружён в свои тошнотворные раздумья.       Акутагава увидел совсем юную девушку, что бежала, прижимая к груди какой-то свёрток. Она была необычной, со светлыми волосами, что очень редкое явление для коренных японок. В голову забралась мысль, что, возможно, она –иностранка или кто-то из её родственников. Догнав его, девушка часто-часто задышала, поправляя выбившуюся светлую прядь из аккуратного пучка. Её карие глаза сияли нездоровым блеском, словно лихорадочным. Девушка смущённо улыбалась, избегая зрительного контакта, и нервно разглаживала тёмно-синее кимоно с белыми рукавами, видимо, она готовилась пойти на фестиваль. Эта девушка была смутно знакома, Акутагава соврал бы, если сказал, что видит её впервые. Кажется, не раз она кружилась в обществе Тачихары и частенько с букетами красных роз. Да, она была из тех девушек, что неизменно приветствовала воинов яркими цветами. Возможно, он и сам принимал из её белоснежных рук охапки свежих роз. Наконец отдышавшись, она решительно посмотрела прямо в его пасмурные глаза.       — Акутагава-сан, это правда, что Вы тоже завтра отплываете в Китай? – у неё дрожал голос, а глаза искрились беспокойством и неприкрытым нетерпением.       — А Вы, собственно...       — Ох, прошу прощения, было грубо с моей стороны не представиться, – она поклонилась, прижимая ближе к груди небольшой бежевый свёрток, но, словно опомнившись, ослабила объятья. — Я - Хигучи Ичиё, выращиваю цветы. Тачихара-сан заходил ко мне в магазин, я как раз готовила цветы для фестиваля, но он как всегда не во время, поэтому я...       — Хорошо-хорошо, я понял. И чем я могу помочь? – он не был удивлён, что она узнала обо всём от Тачихары, этот шут за словом в карман не полезет. Уже успел всем своим воздыхательницам растрещать о том, как великий Тачихара собирается стать героем в очередной войне. Мичизу - внимательный и отчаянный боец, но очень скользкий человек; иногда своими поступками вынуждал думать, что боевые навыки - его единственное достоинство.       — Я-я хотела подарить Вам кое-что в знак признательности и как талисман на удачу, – Хигучи только сильнее зарделась и начала хаотично разматывать бумажный кулёк, что всё это время мяла в руках. Ей потребовалось около двух минут, чтобы избавиться от бумаги и бледной ленты, которую Акутагава сначала даже не заметил. В руках Хигучи оказалась только крупная головка от розы такого тёмно-красного оттенка, смахивающего на горьковатое зарубежное вино.       — Роза? – Акутагава немного замялся, прочищая горло. Конечно, ему не впервой получать от людей цветы, но растения никогда не вызывали у него особого интереса и тёплых чувств. Всегда было неловко и непривычно, всё-таки, он не ценитель цветов, чтобы восторженно принимать такие подарки. Цветы, что он получал, всегда были красивы, Гин была в приподнятом настроении каждый раз, когда Рюноске приносил домой новый букет. Но ни один не держался дольше недели; некому было заботиться о них: Рюноске совершенно нет никакого дела до цветов, а Гин не всегда была дома, так как работала в мастерской у одного дремучего резчика по дереву.       — Да, это роза сорта Вагулетта. Я её очень долго выращивала, хранила для особого случая, – Хигучи печально улыбнулась и отвела взгляд в сторону, протягивая розу Акутагаве, сложив ладони в чашечку.       — Не стóит, мне некуда её девать, – Акутагава на секунду дёрнул рукой, чтобы принять небольшой подарок, но сжал руку в кулак, недовольно цыкнув. Он хотел было оставить Хигучи наедине со своей ненаглядной розой, но девушка шустро протянула свою тоненькую ручку к плотному лацкану его плаща и одним движением приколола цветок невидимой булавкой, пронзив зелёный чашелистик.       Акутагава сначала не сообразил, что произошло, уж слишком юркими оказались руки юной Хигучи. Опустив взгляд на бордовую розу с левой стороны, что ярко выделяется на фоне чёрной формы, Рюноске отметил, что она казалась несколько крупнее в девичьих ладонях. Цветок был красив, чего кривить душой, но Акутагава понимал, что эта красота растратится впустую. Не умел ценить такие маленькие радости. Акутагава смерил Хигучи недоуменным взглядом, выражая лёгкое возмущение довольно смелыми и настойчивыми действиями блондинки. Та, осознав, что её пальцы до сих пор удерживали края шершавого лацкана, слишком резко отшатнулась назад и прикрыла рот ладонью. Хигучи прошептала что-то невнятное, переступая с ноги на ногу, чем напоминала провинившегося ребёнка.       — Простите меня, я... мне пора, благодарю Вас! – пролепетала Хигучи и без всяких раздумий убежала в противоположную сторону, шмыгнув за угол небольшой чайной лавки.       «Странная она, это я должен был говорить слова благодарности», – ещё пару секунд Акутагава смотрел вслед испарившейся блондинки, после чего продолжил свой путь. Подарки - подарками, но они ни на йоту не помогают ему справиться с морем проблем, что снежным комом свалились на его голову. Никто не говорил, что будет просто, никто не обещал, что с годами станет легче; наоборот, становилось только сложнее.       Гин никогда не устраивала ни драматических сцен, ни истерик, не обливалась горькими слезами, не кидалась в ноги и не умоляла остаться. Она всегда была серьёзной, на прощание только печально улыбалась и крепко обнимала; несмотря на хрупкость, объятия сестры были одними из самых сильных и чувственных, они всегда заменяли тысячи ненужных слов. Акутагава страшился оставлять Гин одну, боялся, что она предстанет лицом к лицу с несправедливостью, без поддержки как моральной, так и физической. Сейчас страх, что в этот раз не сможет вернуться, рос слишком быстро, как китайский бамбук. Гин сильна духом, умна и решительна, умеет обращаться с оружием, может постоять за себя. Она - не принцесса в беде, но людям плевать, кто ты – принцесса или воин, боль находит всех. Страшно оставлять Гин. Страшно не сдержать такое тяжёлое обещание.       Когда Акутагава пришёл домой, Гин стояла перед ним с уже знакомой печальной улыбкой, она словно каждую секунду проверяла крыльцо, потому что сестра никогда так быстро не встречала его. Рюноске понял, что слова излишни, что Тачихара избавил его от надобности подбирать правильные фразы – хоть чем-то оказался полезен этот паршивец – что его сестра уже давно выросла и скоро станет сильнее своего болезненного братца. На лице Гин не дрогнул ни один мускул, она подошла и обняла Рюноске, это объятие было в сто раз крепче, чем он себе представлял. Акутагава невесомо приобнял сестру за плечи, устремляя взгляд в серый потолок, такой унылый, как и его состояние. Гин не плачет, она улыбается в чёрную как смоль форму, её маленькое ушко щекочет недавно подаренная розочка. Гин слушает размеренный стук сердца, она мягко мычит в грудь – подразумевает, что всё хорошо, с ними всё будет в порядке. Акутагава хочет верить, желает обладать всеми силами, что есть на этой бренной земле, хочет вобрать в себя столько силы, пока его тело не обратится в прах. Рюноске готов впустить в себя монстра, если от этого хоть немного станет легче.       — Будь осторожен, – бормочет Гин, только сильнее стискивая плащ на узкой спине. Она не просит большего, не заставляет обещать, младшая сестра намного умнее глупого старшего брата. Сестра не хочет сбрасывать на плечи брата ещё больший груз. — Мы будем ждать тебя.       Акутагава неожиданно залился сухим кашлем, прикрывая рот рукой, предварительно отстранившись от взволнованной Гин. Прочистив горло, помахал рукой, подразумевая, что ничего серьёзного не произошло. Рюноске снял плащ и фуражку, повесив верхнюю одежду на косу вешалку, которая так и норовила опрокинуться. Перед тем, как окончательно зайти в дом, Акутагава одними пальцами расправил лацкан, на котором поселилась Вагу*, уже скорбящая о своём существовании.       — Ты не пойдёшь на фестиваль? – словно невзначай поинтересовалась Гин, расчёсывая длинные тёмные волосы. Она сидела перед небольшим круглым зеркалом и изредка поглядывала на брата через отражение. Акутагава делал вид, что не замечает эти мимолётные сигналы, всматриваясь в карту, на которой были разложены мелкие красные фишки – вражеские линии – и синие треугольники – отряды, командование которыми возложено на него и Тачихару. Расстановка отрядов направлена на окружение Пхеньяна, то есть в приоритете подавить источник материальной поддержки и подкрепления. Задача не кажется слишком сложной, но численность китайских вооружённых сил превышает японские в два раза, поэтому о лёгком наступлении и речи быть не может. Необходимо оставить несколько отрядов в укрытии, чтобы в случае неудачи они присоединились к основной армии.       — Я не хочу снова распугать твоих подруг, иди одна, – после долгой паузы ответил Рюноске, закусив нижнюю губу и размышляя над тем, куда можно сунуть пять отрядов, да так, чтобы их не раскрыли.       — Ты до конца жизни будешь использовать это в качестве отговорки? – Гин вздохнула и отложила в сторону щётку, после чего начала раздражённо собирать волосы в высокий хвост. — Я думала, что ты собираешься рассказать ему.       — С чего ты взяла? – Акутагава заметно нахмурился и слишком сильно зажал между большим и указательным пальцами синий треугольник. Из головы вылетело место, куда он собирался положить эту несчастную фигурку, прекрасно. Достоинство это или недостаток, но Гин умела бить прямо по больному месту.       — .....       — Он точно пойдёт? – тяжело вздохнув, Рюноске накрыл глаза ладонью и мысленно убил себя сто тысяч раз. Надеялся, что сможет избежать хотя бы эту жестокую встречу.       — Точнее некуда. Ацуши-кун никогда не пропускает подобные мероприятия, даже если его заваливают морем из бумаг, – Гин поправила светлый воротничок, что выбивался из-под светло-розового кимоно, и принялась аккуратно прикреплять на волосы небольшую заколку в форме озёрной стрекозы. Эта заколка – единственная вещь, которую Гин приняла в качестве подарка от назойливого Тачихары. — Он сказал, что будет очень сильно ждать твоего присутствия.       Акутагава готов был поклясться, что последние слова были сказаны с ухмылкой на губах и всей, что ни на есть, манерой лисьего демона. Порой физически больно, когда Гин показывает своё превосходство во всём, черт возьми. Каждое слово и движение напоминает хождение по тонкому льду. Гин хитрит, Рюноске старается не поддаваться на провокации, а сердце в очередной раз уличает во лжи. Акутагава слабо стукает по груди, ожидая, что биение подчинится хозяину, но он допустил крохотное упущение – хозяин точно не он. Юноша жалеет, что не может силой мыслей донести до всех то, что хочет; это немного облегчит его жизнь, избавит от неловких встреч, метаний умоляющих глаз и ответственности за чужое сердце. Ему не больно, это невыносимо, в миллион раз хуже, чем глубокая рана от меча. Один огромный минус - кровотечение никогда не останавливается.       — Ему обязательно знать сейчас? – из рук выпала красная фишка, разломившаяся на два ровных кусочка из-за слишком сильного сдавливания. Это точно не сулит ничего хорошего.       — А ты хочешь, чтобы он узнал из третьих уст? Если ты так поступишь, когда ты вернёшься – тебе несдобровать, – Гин легко улыбнулась, представляя себе то, что, на её взгляд, могло бы быть интересным представлением.       — Если вернусь, Гин, — устало выдохнул Акутагава, отодвигая от себя столик с картой и фишками. Думать нет сил, завтра в порту он и Тачихара введут в курс действий все войска. Там начнётся отправная точка.       — Перестань. В любом случае, ты с самого начала хотел ему рассказать. Тебе выпал неплохой шанс. Рюноске, ты же сам всё понимаешь, – Гин развернулась на стуле и твёрдо посмотрела в глаза брату. Он в очередной раз убеждается в юной мудрости Гин, она читает людей как раскрытую книгу. Это нечестно по отношению к «глухому» Рюноске.       — Понимание никак мне не помогает.

***

      Накаджима Ацуши – обычный гражданский, переводчик иностранной литературы и исторических рукописей. Добродушный и щедрый паренёк, всего на два года младше Акутагавы, но порой ведёт себя как самое настоящее дитя, такое невинное и чистое. Акутагава познакомился с ним не при самых лучших обстоятельствах. Около пяти лет назад, когда только возникли первые предпосылки к грядущему конфликту с маньчжурской империей Цин, требовалось вскрыть все архивы, связанные с неделимой «Восьмизнамённой армией», которая уже долгое время преданно защищала Китай. Все документы были на китайском и корейском языках. Полковник Кавашима отдал приказ разыскать как можно больше переводчиков, которые смогут в кратчайшие сроки расшифровать каждый иероглиф. Акутагава и еще несколько исполнителей играли роль поисковых собак, довольно унизительное занятие, но гордость – последнее, что волновало в тот момент.       Спустя неделю они нашли трёх гражданских, которые владели китайским и корейским. Все трое были насильно заточены в архивных комнатах, пока не осталось ни одной непереведённой рукописи. Именно так и произошла первая встреча Акутагавы и юного парнишки, что на протяжении многих лет в одиночестве встречал каждый рассвет. Рюноске помнит, как на следующий день после отдачи приказа рядовые солдаты доложили ему о молодом переводчике, что занимается переводами зарубежных художественных произведений и сказок для детей. Он помнит, как громко и нетерпеливо стучал по деревянной раме, как испуганно на него смотрела пара фианитовых глаз, как мальчишка вырывался и коротко вскрикивал, пока Акутагава крепко сжимал тонкий локоть и буквально тащил этого перепуганного ребёнка через пустые улицы. Акутагава не умел объяснять: он лишь сказал, что у Накаджимы появилась работа, от которой он не имеет права отказаться. Рюноске доложили, что молодой переводчик – круглый сирота, поэтому ждать его никто не собирался, а, значит, и излишне церемониться не было нужды. Бесцеремонно впихнув Ацуши в маленькую комнату, заполненную от и до стопками жёлтых бумаг, густыми чернилами и чистыми листами, Акутагава бросил холодное: «Работай», – оставил побледневшего юношу взаперти, наедине с собой и маленьким безумством.       Рюноске не мучила совесть, ему приказали найти того, кто сможет пролить свет на маленькую истину, которая была перекрыта незнакомыми символами. Он не думал о том, как сильно был напуган мальчишка, когда Акутагава без каких-либо объяснений приволок его в душную холодную «тюрьму» из бумаги и чернил. Ацуши долго тарабанил в запертую дверь, умолял отпустить или хотя бы объяснить, что с ним собираются делать. Только потом, когда Накаджиме, спустя три часа, принесли небольшую чашку риса, ему рассказали о намерениях грозного капитан-лейтенанта. Ацуши тогда выронил из рук белую чашу и сильнее закутался в своё полосатое хаори, осев на холодный пол. «Я в ловушке» – это была единственная мысль, что блеснула в суетливом сознании Накаджимы.       Уже в который раз осмотрев окружающее его бумажное море, юноша чувствовал, как задыхается. Страшась впасть в немилость своего похитителя, Накаджима взял в руки бумагу и кисти. Он переводил, переводил и переводил. Находясь в заточении, в страшной тишине и жестоком холоде, с угасающей надеждой вновь увидеть сладкий рассвет и малиновый закат. Комната, что душила своими стенами, была небольшой, жутко неуютной; даже его старая лачужка была теплее и излучала только добро. Рядом с напольным столиком, на котором стояла чернильница и новая стопка таких важных бумажек, был расстелен тонкий футон, который не дарил ни теплоты, ни мягкости. Ацуши каждый день еле сдерживал слёзы слабости; его глаза мутнели от бесконечного количества иероглифов, они болели глубокими ночами, когда только тусклая свеча освещала и без того бледные свитки. Тело болело из-за холода и несменяемой позы, скрученной над шатким столиком. Радовало, что его не морили голодом, но иногда в горло не лезла даже маленькая рисинка. Его никто не ждал, ему никто не мог помочь, он впервые так ярко почувствовал, что остался один.       Акутагава пару раз заглядывал к мальчишке, аккуратно наблюдая за ним через маленькое окошко в плотной двери. Рюноске словно впервые видел этого ребёнка: его короткие волосы напоминали потускневший снег, который вот-вот растает; его пальцы – по-девичьи тонкие и ловкие – размеренно вырисовывали каждый символ; его глаза обречённо переливались на слабом свету, они были похожи на драгоценный камень – тёплый янтарь, огранённый аметистом. Акутагава не уверен, но, возможно, в тот момент что-то странное поселилось в его голове. Смотреть на Накаджиму было невозможно, как-то совестно, что, несомненно, стало причиной тревожного замешательства.       Готовые рукописи неизменно направлялись к полковнику Кавашиме, Акутагаву как по расписанию хвалили за находку такого покладистого переводчика, а о возможном вознаграждении сироты полковник даже не думал. Однажды заметив, как плечи Ацуши заходятся в болезненной дрожи, Акутагава наказал передать ему красный шарф, который купил у одной старушки, и старую чёрную фуражку с белой лентой, которую Рюноске носил, когда был еще рядовым. Фуражка, конечно, не могла согреть, Акутагава решил дать юнцу утешительный подарок за нелёгкий труд и, возможно, выразить сумеречное сожаление. Когда Ацуши вручили безвозмездные подарки, он сначала не понимал, с какой целью и кто решил снизойти до таких знаков внимания. Его вопросы будто игнорировали, лишь глазами дали понять – «будь благодарен». Накаджима нерешительно повязал на шею тёплый шарф и долго крутил в руках чёрный головной убор, проводя пальцами по каждой неровности.       Накаджима был тише воды, ниже травы. Акутагава был весьма удивлён такой прилежности и трудолюбию со стороны столь молодого паренька. Он ожидал, что Ацуши будет противиться, ставить условия и пытаться сбежать, но беспрекословное послушание откровенно застало врасплох. Быть сиротой - значит уметь выживать, кто-то идёт по головам, чтобы бороться за глоток свежего воздуха, а кто-то учится приспосабливаться к такому климату и хватать то, что остаётся. По рассказам солдат, которые следили за «заключённым», Накаджима изредка спрашивал, что с ним сделают, когда закончит свою работу. Стопок с бумагами оставалось все меньше и меньше, было похоже, что специально оттягивал финал, боялся. Спустя две недели Акутагава приказал привести Накаджиму к нему в штабную комнату со всей оставшейся писаниной. Ацуши стоял перед ним, крепко держа в руках небольшой свёрток, перевязанный грубой верёвкой, и упрямо смотрел в пол, избегая встречи с колкими глазами. Рюноске ощущал растущее напряжение, никто из вышестоящих лиц не знал, как своевольно собирается поступить. Акутагава тихонько хмыкнул, заметив на мальчонке красный шарф и знакомую фуражку. Он соврал бы, если сказал, что ему это не льстило. Накаджима беспокойно сжимал тонкие губы и, казалось, ждал смертный приговор.       — Сколько тебе осталось работать? – тон Рюноске был таким же холодным, каким его запомнил Ацуши, когда тот появился на пороге как гром среди ясного неба.       — А..Ну.. примерно ещё десять листов...– голос Накаджимы был слабым и тихим. Он был истощён как физически, так и морально. Когда то розовые щёки впитали в себя бледный оттенок, такой тусклый как та мрачная комната. Смотря на это нездоровое лицо, Акутагава ощущал, как смертельный яд разливается по венам. Отвратительное чувство.       — Ты обещаешь мне, что через два дня, когда я приду к тебе домой, всё будет готово? – Ацуши резко поднял голову, ища подвох в гранитных глазах, но лицо надзирателя не дрогнуло ни на миллиметр. Он точно не моргал, терпеливо ждал ответа. Накаджима, кажется, забыл, как дышать.       — Домой? То есть я могу...       — Ты меня слышал, я никогда дважды не повторяю. Иди, – Рюноске положил руку на острое плечо Ацуши и мягко сжал его, подталкивая к выходу.       — Благодарю! Я обещаю, я всё сделаю! Спасибо, Акутагава-сан! – после недолгой паузы выпалил юноша. Ацуши не сдерживал эмоций и низко поклонился, не веря своей удаче. Он старался оставаться спокойным и сохранять суровое выражение лица, но было заметно, как его губы подрагивали и грозились расползтись в благодарной улыбке. На секунду Акутагаве стало интересно, как выглядит этот непозволительно светлый человек, когда улыбается.       Накаджима незамедлительно покинул это страшное место. Акутагава, как только увидел его тусклый взгляд в той серой комнате, понял, что Ацуши не создан для таких мест, ему нельзя здесь находиться. Такие места могут беспощадно убить его свет. Ацуши, каким бы взрослым и самостоятельным ни был, в глазах капитан-лейтенанта выглядел как ребёнок, недолюбленный и одинокий. Если Акутагава относил себя к типу людей, которые, смеясь в лицо, назло ломают любые стены, то Накаджима – тот тип людей, что черпают силы извне для преодоления собственных страхов. Акутагава знал, что юнец не станет лгать. Выполнит свою работу, сдержит данное обещание. Не сбежит, потому что ему некуда бежать. Как бы жестоко это ни звучало, но он обречён на одиночество, как и сам Акутагава.       Впервые увидев сутулую дрожащую фигуру Ацуши, Рюноске немного разозлился, потому что вспомнил прошлого себя, когда сам сидел на голой земле и, согнувшись в три погибели, прижимал к себе слабое тело сестры, чтобы согреть. Эти смешанные чувства, окно в не такое уж и далёкое прошлое, застывшие в медовых глазах слёзы прижали к горлу острое лезвие, вызывая холодный пот. Голос сам вырвался из горла и подчинил своей воле. Теперь Ацуши ушёл, его больше нет в душной «тюрьме». И как-то легче стало, когда Акутагава наблюдал из окна за Накаджимой, который шустро покинул двор штаба. Но неспокойно билось сердце, оно так заходилось лишь в моменты, когда Гин долго не выздоравливала или когда прямо над головой со свистом проходило острое лезвие меча. Акутагава не придавал этому особого значения, но что-то подсказывало ему, что он совершил колоссальную ошибку.       Накаджима довольно радушно встретил своего гостя спустя два дня. Акутагава рассчитывал, что только заберёт из аккуратных рук уже наболевшие переводы, но сам не заметил, как сидел напротив хозяина дома и пил горячий чай. Ацуши обладал страшной силой; когда юнец ненавязчиво предложил Акутагаве остаться ненадолго, капитана-лейтенант почувствовал, что его язык отказывался говорить «нет». В планы Рюноске не входило - распивать чаи с гражданскими, но мягкий взгляд Ацуши выбивал из привычной колеи. Он, всё-таки, при исполнении, ему нельзя валять дурака и развлекаться, с кем попало. Это был второй раз, когда Рюноске снова поступил вразрез со своими обязанностями. Если бы полковник Сато узнал, чем Акутагава занимался в не совсем свободное время, то собственноручно вырвал парочку звёзд с его погон. Накаджима умиротворённо улыбался, подозрительно задерживая взгляд на фуражке, которую Акутагава положил на столик, рядом с собой. Благодарный взгляд подсказывал Рюноске, что Ацуши уже давно догадался, кто ещё до освобождения протянул ему руку помощи. Накаджима ничего не сказал, за что Акутагава ему благодарен. Ему и так было жутко неуютно, а если бы его прижали к стенке в таких обстоятельствах, Рюноске точно сделал бы себе харакири**. Ацуши аккуратно расспрашивал Акутагаву о срочной необходимости в переводе такого количества источников, о его службе и немного о семье. Когда Акутагава сказал, что из родных у него осталась только сестра, Накаджима замялся и виновато закусил губу. Прошло около тридцати минут, Акутагава нервно покинул уютный домик, не заметив, как с губ слетело ненавязчивое «до встречи». Так часто Рюноске ещё никогда не оступался. Но, как ни странно, Акутагава не ошибся, через неделю они снова встретились.       Неожиданное рандеву состоялось у довольно известного фонтана Осаки. Акутагаву тогда отправили к маршалу Ямагата с докладом о начавшихся волнениях в Корее. На обратном пути он краем глаза заметил столпотворение у фонтана. Время было дневное, поэтому Рюноске особо не удивился, завидев ребятню, что бегала около воды, но его заинтересовал небольшой круг детей, которые что-то рьяно высматривали. Акутагава подошёл немного ближе к суетливым детям и поймал взглядом кое-что знакомое, узнал в этой кутерьме свою старую фуражку, что теперь поселилась на пепельной голове. На самом краю камня, рядом с фонтаном, сидел Накаджима и читал детям какую-то старую сказку, довольно знакомую – о девушке, что была прекрасна как озёрный журавль***. Накаджима своим мягким голосом убаюкивал девочек, что вжались с двух сторон в узкие плечи, а мальчишки, беспокойно переступающие с ноги на ногу, не переставали тыкать своими пальчиками в светлые страницы книги.       Завидев тёмный силуэт Акутагавы, одна из девочек ахнула и юркнула под полосатое хаори Ацуши, испугавшись сурового незнакомца. Метнувшись к Ацуши, девочка случайно выбила из его рук сборник японских сказок, книжка упала раскрытыми страницами на сухую землю. Мальчики тут же заулюлюкали, а девочки прикрыли ладошками рты. Накаджима приподнял подол хаори и погладил по тёмной голове испуганную девочку, спрашивая, что её напугало. Ацуши аккуратно отодвинул девочку и хотел было потянуться за упавшей книгой, но его опередила тонкая рука, облачённая в белую перчатку. Ацуши слишком резко поднял голову, из-за чего его картуз чуть не слетел назад прямо в фонтан. Накаджима сразу узнал своего нового знакомого, лёгкий румянец покрыл его щёки. Дети стремительно разбежались в разные стороны – кто-то на противоположную сторону фонтана, а кто-то решил спрятаться за спину Ацуши. Акутагава поднял книжку, закрыл её и протянул растерянному юноше. Накаджима поблагодарил Акутагаву, после чего отдал книгу девочке, что всё пряталась под полами хаори. Оказалось, что Ацуши частенько читает местным малышам сказки и легенды. Акутагава не был удивлён, узнав, что Накаджима пользуется популярностью у детей. Он изначально создавал впечатление человека, располагающего к себе маленьких зверушек и детей. И, возможно, с недавнего времени, некоторых мрачных взрослых.       Через пару дней они встретились снова, а потом ещё раз, и ещё, и ещё. Акутагава не сразу понял, как так получилось, что в его жизни образовалась новая гавань, в которой пришвартовался новый корабль, такой странный и немного пришибленный. Как-то вышло, что в очередную не совсем нежданную встречу, посчастливилось познакомить Ацуши с Гин, когда Рюноске с сестрой бродили по окрестностям центральной площади. Гин сразу как-то гаденько посмотрела на брата, пряча за ладошкой хитрую улыбку. Не раз рассказывал сестре о юном трудолюбивом переводчике, но всегда воздерживался от подробностей об их случайных встречах. Но даже из этих коротких историй Гин смогла выудить то, что было понятно только ей, что-то личное и сокровенное, спрятанное так глубоко, что страшно сунуть руку – вдруг оторвёт. Акутагава-старший тогда не был в восторге от энтузиазма Гин. Первая встреча с новым знакомым брата произвела на неё особое впечатление. Маленькие бесы так и плясали в её тёмно-серых глазках. Накаджима ничего не заподозрил, а Гин уже предлагала новому знакомому прийти в гости на чай. Рюноске впервые так сильно возжелал, чтобы Гин замолчала, учитывая то, что из неё зачастую и слова не вытащить. Как ни странно, Гин и Ацуши довольно быстро спелись. Накаджима искренне восхищался мастерством девушки – вырезать на дереве замысловатые узоры и надписи, а Гин, в свою очередь, любила читать заморские рассказы, которые переводил Ацуши. Удивительно, но Акутагаву никак не настораживала подозрительно близкая связь его сестры и Накаджимы, словно Рюноске опять был в чем-то непоколебимо уверен. Ацуши и Гин – ровесники, поэтому Акутагава внутренне был рад, что окружение сестры разбавилось собеседниками помоложе, чем тот же надоедливый Тачихара или другие мужчины постарше, желающие ближе пообщаться с Гин. Накаджима всегда вежливо обращался к Гин, оживлённо рассказывал о новых работах, над которыми корпел днями и ночами, даже делился тонкостями перевода. Гин, в свою очередь, не раз вырезала на аккуратных дощечках изящных журавлей и озорных котят и дарила их Ацуши. Одна из стен в доме юноши была завешана деревянными гравюрами.       Постепенно и нелюдимый Акутагава сближался с Ацуши. У Накаджимы душа была нараспашку: его наивности и простоте удивился бы пятилетний ребёнок. Акутагаве понадобилось немало времени, чтобы привыкнуть к взглядам Ацуши, совершенно иным, не похожим на его собственные. Отчаянный миротворцев во плоти с хрупкой душой и, на удивление, твёрдым взглядом. Но эта твёрдость всё равно была мягче, чем тот же холодный взор Рюноске. Накаджима жил один в стареньком васицу⁴, его родители погибли, когда ему было только три года – по рассказам дядюшки, который заботился о мальчике, родители умерли во время обвала на горе Татэяма, когда те относили подношения к храму Муродо. Как бы неуютно ни было Рюноске, ему пришлось признать, что у них много общего. Ацуши умел слушать и понимать, не робел перед утробным холодом Акутагавы, какими-то невероятными силами, обращая всё печальное и тягостное во что-то тёплое. Не боялся спорить с излишне категоричным и резким Рюноске, заинтересованно засматривался на катану, что верно висела на бедре, и всегда глупо, но тепло улыбался, когда попадался на глаза капитана-лейтенанта в красном шарфе. В такие на вид обычные моменты Акутагава чувствовал, как где-то внутри на самое дно падали прохладные капли – что-то медленно таяло.       Ненавязчивое присутствие юного переводчика стало таким привычным, видеть его книги у себя дома было странно, но никакого дискомфорта не вызывало, получать от Накаджимы скромные подарки для него и сестры в виде тёплых перчаток – до безумия неловко, но, если быть честным, приятно. Приятно было невзначай касаться бархатной ладони, когда в редкие моменты Акутагава снимал свои белые перчатки и случайно дотрагивался до тонких пальцев, принимая из рук различные книги и рукописи, чтобы передать Гин. Сестра словно нарочно просила именно его возвращать уже прочитанные книги и, по возможности, забирать новые, списывая всё на занятость. Акутагава видел в поведении сестры корыстные помыслы, чего никогда не скрывала, а Гин как-то привыкла игнорировать любые подозрения в её сторону. Специально или же из самых чистых соображений, но Гин построила небольшой хрустальный мост, что вслепую приводил его прямо к Накаджиме. Тепло Ацуши ощущалось везде и всегда, оно преданно было рядом – на морозных улочках Осаки, в душном кабинете полковника Сато, на жёстком полу и остром лезвии меча, в колючем северном ветре.        Оно согревало даже в то время, когда Акутагава несколько часов провёл в ледяной воде. Заботливый взгляд сестры и тёплые руки Ацуши не позволяли закрыть глаза и опуститься на самое дно. Смертельный холод преобразился в болезненный жар, высасывающий все силы. Изнутри невыносимо жгло сердце, руки умоляли отпустить остатки от деревянного настила, разжать синие пальцы и поскорее отдаться течению. Соблазн велик, руки немели, а дрожь расходилась по телу в тысячекратном размере. Оставалось только отпустить несчастную деревяшку, наконец разжать уставшие и озябшие пальцы. Но Акутагава не мог, он обещал вернуться, значит должен вернуться. Может, не совсем целым, немного покалеченным, но живым. Ацуши и Гин верили, они отказывались принимать иной исход. Рюноске не мог подвести их веру. Тогда он чувствовал, что обладает силами, чтобы в одиночку пересечь всё Японское море. Тогда ещё тело не собиралось мстить ему за часы, проведённые в ледяной воде.       Акутагава провёл две недели в госпитале, восстанавливаясь после обморожения, потом его отправили домой, гарантируя, что скоро поправится, что это обычная простуда. Обычная простуда не пытается убить, сжигая лёгкие и скручивая горло. Тяжëлые мысли не могли оставить истощённого Рюноске. Сестра сразу же заметила тревожные звоночки, она рассказала Накаджиме о плачевном состоянии брата. Он всегда подменял Гин, когда ей просто необходимо было уйти на какое-то время. Накаджима заботился о нём не хуже сестрицы, будто полжизни провёл в военном госпитале и каждый день дарил надежду покалеченным душам. Акутагава помнил измученные, но ласковые улыбки, успокаивающий голос, который ведал ему о всевозможных историях, и блеск заливных глаз, что вселяли чуть больше сил. Ацуши и Гин сутками не находили себе места. Накаджима не раз бегал практически босиком по мокрому снегу за доктором, пока Гин поддерживала за плечи брата, харкающего кровью. Это была не горячка и не простуда, лекарь неутешительно качал головой, слушая хрипы в грудной клетке через фонендоскоп. Нелегко принимать правду, никто не обещал, что будет просто, но Акутагава дерзнул пообещать – результат несколько огорчающий. В тот злополучный день Рюноске прошибла мысль, что он перестал быть достаточно сильным, чтобы защитить всех, кто ему дорог. Чувствовал, как сквозь пальцы капает, нет, хлыщет не кровь, а нечто важное, без чего он перестанет быть тем, кем так давно стремился стать. Достаточно сильным, достаточно смелым, в конце концов, достаточно стойким. Мягкое прикосновение сестры к бледному лицу, дрожащие ладони Ацуши, сжимающие ослабевшую руку – эти маленькие, но очень важные вещи очищали разум и забирали сгусток растущей черноты. Жутко было видеть с трудом сдержанные слёзы Гин, сложно наблюдать за побледневшим и разбитым лицом Накаджимы. Это его слабости, его борьба, но не их; тысяча кровавых крошек сыпется изо рта, рук и ног, эти крошки – прощальный подарок, грубая пощёчина. Жизнь прямолинейно, без всяких прелюдий говорила: «Ты - не властен над собой. Почувствуй на собственной шкуре, каким жалким и самонадеянным был». Титанического желания защищать свою семью оказалось недостаточно для тех, кто с рождения был слаб.

«Я не хочу быть слабым»

***

      — Не волнуйся так, братец, всё пройдёт хорошо, – сказала сестра, поправляя сбившийся воротник Рюноске. Она так и не смогла уговорить его надеть что-то кроме своей возлюбленной формы, которая словно приросла к коже. Гин в очередной раз дотронулась до лепестков бордовый розы, ловя на себе осуждающий взгляд.       — Не говори то, чего не знаешь, – стараясь быть как можно безразличнее, Акутагава высматривал вдалеке знакомое лицо.       — А я точно знаю, – довольно улыбнувшись, Гин заметила выискивающий взгляд брата и еле сдержалась, чтобы ехидно не хмыкнуть. — Он скоро придёт. Я, пожалуй, пойду, меня уже заждались       — Подожди, а ты уверена, что место встречи у Тории⁵? – если быть откровенным, Акутагава меньше всего хотел оставаться один на один со своими удручающими мыслями. Гин, почувствовав состояние брата, снисходительно улыбнулась и коротко кивнула.       — Ацуши-кун сказал, что будет ждать у священных красных ворот, а это единственное здесь место, которое подходит под это описание. Согласна, немного странный выбор, но ты же знаешь его, – Гин помахала на прощание и поторопилась удалиться. Через несколько секунд она смешалась в толпе. Акутагава устало выдохнул и прислонился к красной колонне Тории, провожая взглядом проходящих мимо людей. Одни что-то бурно обсуждали, другие шли в гордом молчании и смотрели на иссиня-чёрное небо.        Что он собирается сказать? Вроде это несложно, просто объяснить, что он завтра отплывает в Корею, чтобы включиться в военные действия против маньчжурских войск в Китае, и, возможно, больше не вернётся, оставит Гин и Ацуши одних. Да, конечно, очень просто как собирать персики. Акутагава не должен так сильно волноваться за Ацуши, так как ему не привыкать жить в одиночестве, но это слишком эгоистично продолжать размышлять подобным образом. Накаджима, как и Гин, всегда старался сдержанно провожать друга в кровавые сражения, лишь временами позволяя себе сжимать огрубевшую ладонь или под шумок вместе с Гин заключать Рюноске в почти болезненные объятия. Акутагава невесомо обнимал в ответ, аккуратно придерживая за локоть, также незаметно.       Но с Гин все равно было проще, он не боялся разочаровать её, так как знал, что всегда верен себе, и Гин знала. Но Ацуши как дитя, которое умоляюще смотрит прямо в глаза, сжимает руки в кулачки и ждёт-ждёт обнадёживающие ответы, сладкую ложь. Он мог бы соврать сестре, потому что та сразу же уличит его во лжи, а Накаджима – слишком сердечный, наивный, незащищённый. Звёзды начали потихоньку зажигаться на тёмном небесном покрывале, составляя компанию одинокому полумесяцу. Уже совсем темно, улицы остаются светлыми только благодаря улыбчивому полумесяцу и огням в стеклянных фонариках, что висят на каменных столбах и деревянных колоннах. В голову прокрались прозрачные сомнения, что Ацуши сегодня не придёт. Может, так даже лучше, чем то, что он собирается сделать.       — Акутагава!       Рюноске резко дёрнул головой в сторону звука. Узнал, кому принадлежит этот звонкий голос, но среди идущих навстречу людей не смог отыскать того, кто позвал его, того, с кем сейчас Акутагава жутко не хочет оставаться наедине. Рюноске наконец заметил знакомый чёрный картуз, перевязанный белой лентой, и ярко-красный шарф, местами выцветший в рыжину. Каждый раз, когда Рюноске видит эти элементы одежды, невольно вспоминает их первую встречу, и тревожное тепло разливается в груди как топлёное молоко. Ацуши быстро подбежал к нему, переводя сбившееся дыхание. Пепельные пряди немного прилипают к лицу, а голубенькая рубашка, выглядывающая из-под привычного нежно-розового хаори в красную полосочку, довольно сильно измята.       – Долго же ты, – фыркнул Акутагава, легонько стукая Накаджиму по фуражке указательным пальцем. Хотя на самом деле прождал от силы минут десять, но это уже излюбленная привычка Акутагавы – хоть раз, но за что-нибудь упрекнуть бедного Ацуши.       — Прости, я просто хотел уже закончить переводить начатую главу и немного не рассчитал время, – Ацуши обхватил своё левое запястье и виновато склонил голову вбок, из-под козырька фуражки наблюдая за реакцией Акутагавы. Рюноске коротко помотал головой, подразумевая, что не так уж и долго пребывал в ожидании. Махнув рукой в сторону узкой улочки, Акутагава предложил, наконец, двинуться в сторону места, где должна была начаться долгожданная эпопея с фейерверками.       — С чем ты на этот раз работаешь? – поинтересовался Рюноске, по инерции поправляя сзади смявшийся шарф Ацуши, из-за чего тот сначала вздрогнул от едва ощутимого прикосновения к шее, но после лишь благодарно улыбнулся, стараясь сдержать лёгкий румянец.       — О, это французский роман, довольно знаменитый за рубежом. Он о жизни людей, отвергнутых обществом. Один из таких людей был осуждён на двадцать лет за то, что украл хлеб для своей бедной семьи и⁶... Ой, прости, я опять слишком увлёкся, – Ацуши прикрыл рот тыльной стороной ладони и неловко хихикнул, замечая, как глаза Акутагавы были на грани того, чтобы лопнуть от его чересчур быстрых и содержательных речей.       — Всё нормально, это же часть тебя, – идиот. Он просто редкостный болван, раз не в силах держать язык за зубами и думать, прежде чем что-либо сказать. Акутагава прочистил горло, прокашлявшись в кулак, и взглянул прямо в удивлённые глаза Ацуши. Видно, не только Акутагава опешил от сказанных слов. — То есть... я имею в виду, что литература – часть твоей жизни.       — Да, конечно. Пойдём ближе к смотровой зоне? Уже скоро начнётся, – Накаджима провёл рукой по вспотевшей шее и слегка подтолкнул Рюноске плечом влево, чтобы сменить курс направления, поближе к собирающейся гуще людей. Вдруг его взгляд упал на красное пятно, выделяющееся на фоне чёрного плаща. — О, я только заметил, на тебе очень милая розочка. Настоящая?       — Да. Это не моё. В смысле, я не планировал надевать её, это вышло случайно, – начал оправдываться Акутагава. Язык глупо заплетался, слова резко выходили изо рта. Ему неистово захотелось провалиться под землю, чувствуя, как абсурдно выглядит в глазах собеседника. Акутагава прикусил язык и искоса смерил презрительным взглядом цветок раздора. На секунду показалось, что лепестки розы немного опустились.       — Все-таки, в плену твоих чар немало девушек, – как-то растерянно произнёс Накаджима и, устремляя взор на ночное небо, хитро улыбнулся, словно о чем-то догадывался.       — О чём ты? Это заслуга Гин, от неё так просто не убежишь, – это нонсенс. У него нет ни малейшей причины врать. Нет смысла так глупо врать как нашкодивший ученик. Прежде чем Рюноске успел подумать, слова сами вырвались наружу. Что же ты творишь, Акутагава?       — Ох, прости. Просто это так не похоже на Гин, никогда бы не подумал. Вроде любит цветы, но использовать их в качестве украшения терпеть не может. Интересно, что на неё нашло? – Ацуши задумчиво прикусил нижнюю губу, почёсывая левую щёку. На секунду Рюноске подумал, что парнишка притворяется, выдавливая наигранный интерес.       — Давай, не будем об этом? – Рюноске отвёл взгляд, всматриваясь в прохожих, что не перестают суетиться в поисках удобного места для наблюдения за фейерверками. Акутагаве отчего-то не очень хотелось, чтобы Ацуши знал о том, как у него оказалась эта несчастная роза, о той робко-настойчивой девушке и небольшом стыде, который испытывает, когда смотрит на этот цветок.       — Конечно, прости, – Ацуши смущённо и немного встревоженно посмотрел на Рюноске, поправляя свою фуражку. У Акутагавы появилось необъяснимое желание натянуть головной убор на маленький нос Накаджимы, как вдруг тот воскликнул. — Мы почти пришли!       Ацуши ускорил шаг, на ходу поправляя красный шарф и закутываясь в него сильнее – ветер неожиданно хлестнул по спине, вызывая дрожь. Акутагава поспешил за вдруг ускорившимся Накаджимой. Небо было чистым, но вдалеке были заметны небольшие тёмные сгустки; только бы нежданный дождь не испортил и так незадавшийся день. Смотровая зона уже была полна людей – кто-то нетерпеливо смотрит на небо в ожидании тысячи пляшущих огней, а кто-то, уже зевая, старается не заснуть на ходу. Накаджима и Акутагава кое-как пробрались поближе к центру по большей части благодаря безжалостному взгляду Рюноске, из-за которого все молча и покорно освобождали путь. Шах и мат всем, кто думает, что статус ничего не решает. Ацуши, не отрываясь, всматривается в тёмное полотно, не подозревая, что за ним искоса наблюдает Рюноске. Сложив руки на груди, Акутагава старается дышать глубоко и ровно. Кровь бьёт в виски, неприятное тепло приливает к щекам, а живот крутит как во время шторма на корабле. Акутагава никогда не страдал морской болезнью, но перед глазами всё плывёт и зловеще шатается. Ацуши улыбается так по-детски нежно и беззаботно, что рука не поднимается разрушить этот яркий образ. Тысяча и одна причины, почему Акутагава не хочет говорить, и только одна причина, почему должен сказать. Холодная струя воздуха кольнула в неприкрытый участок кожи на шее, будто подталкивая к неизбежному. Ощутив лёгкий ветерок, Накаджима поправил свой шарф, натягивая до подбородка, и сильнее запахнул хаори.       «Ну же, сейчас, скажи это!»       — Ацуши, я–       Пронзительный визг чуть не разорвал барабанные перепонки. Голос Акутагавы был полностью заглушён разноцветными выстрелами в небо. На синем небосводе рассыпались миллионы красочных огоньков. Ослепительные взрывы вызывали у толпы восторженные вздохи и искренний смех. Небо стремительно расцвело, окрашиваясь во всевозможные цвета. В глазах Ацуши отражаются блики огней и искорок, щёки порозовели то ли от красных отблесков, то ли от волнения, рот приоткрыт в немом восхищении. Акутагава медленно, еле заметно переводил взгляд со звёздного неба на Ацуши, и наоборот, осознанно фокусируя больше внимания на трепетном лице. Оно так..       – Так красиво, – с придыханием сказал Ацуши, не прекращая сжимать рукой край шарфа. Он всё смотрел и смотрел, поглощая каждую сияющую крапинку. Акутагава чувствует, как воздух застрял в лёгких, но кашель не грозится вырваться наружу. Так тепло и спокойно на душе, так беспокойно в следующую секунду, так отвратительно.       — Да, действительно, красиво, – Акутагава больше не замечает на небе всплески огней, просто смотрит вдаль, в синюю бездну, украшенную маленькими звёздами. Он не понимает, чего хочет от него природа – чтобы закончил задуманное или откладывал до последней секунды.       Ночное небо полыхало еще некоторое время. Когда последний огонёк потух, сливаясь среди маленьких звёзд. Полнолуние никак не ожидалось, собственно, как и тучи, которые медленно закрывали яркий полумесяц. Звёздное небо постепенно стало серым из-за тёмных сгустков, улицы стали темнее и мрачнее. Акутагава почувствовал, как на козырёк картуза опустилось несколько капель. Ацуши, подставив руку, ощутил, как на ладонь приземлились ещё маленькие дождинки. Люди постепенно начали расходиться, предчувствуя наступающий ливень. Спустя пару секунд количество маленьких капель значительно увеличилось; плащ Акутагавы покрылся тонкой влагой, а на одежде Ацуши появились небольшие мокрые пятна. Придерживая фуражку, Накаджима кивнул на выход – красные ворота – как бы намекая на то, что им пора уходить.       — Акутагава, пойдём отсюда, пока дождь сильнее не разошёлся, – сказал Накаджима, сдувая с лица единственную тёмную прядку. Ацуши и Акутагава спешно покинули фестиваль, стараясь обходить небольшие лужи, которые успели образоваться за такое небольшое время.       Акутагава паникует. Он так и не сказал. Что же делать? Они определённо разминуются, когда дойдут до дома Рюноске, так как он находится намного ближе, чем жилище Ацуши. Дождь, который становится только сильнее, спутал все карты, хотя изначально его карточный домик был безбожно разрушен. Остановиться и сказать сейчас? Нет, они уже практически промокли, стоять под ливнем – не самая лучшая идея. Поговорить на ходу? Чёрт, это тоже не вариант, слишком неудобно, и выглядит так, словно ему плевать.

Что делать. Что делать. Что делать. Что делать. Что делать?!

      – Стой! – Акутагава обхватил хрупкое запястье и слегка потянул на себя, останавливаясь. Парнишка развернулся и оцепенел от внезапного прикосновения. Его форма и светлое хаори Ацуши начали стремительно промокать и липнуть к коже. Через перчатку Рюноске чувствовал, как неистово на тонком запястье бился пульс. Накаджима переводил взгляд с рук на озабоченное лицо Акутагавы. Даже не сразу осознал, что сделал, тело будто само двигалось, какое-то существо заставило его дёрнуться вперёд и схватить Ацуши; капитан чувствует себя последним глупцом. Застыв на несколько секунд, Рюноске отпускает подрагивающую руку, подмечая, как забавно выглядит Накаджима с приоткрытым от удивления ртом. Накаджима быстро слизнул с губ капельки, что успели приземлиться на лицо, и как-то застенчиво ожидал дальнейшего. Акутагава чувствует, как слова застревают в горле, с каждым мгновением труднее поддерживать зрительный контакт. — Мне нужно тебе кое-что сказать.       — Ох, я обязательно выслушаю тебя, но, может, найдём место посуше? – Ацуши немного нервно рассмеялся, смахивая с щеки небольшую капельку.       Дождь начал тарабанить по земле чаще, срывая с деревьев маленькие сухие листья. Ацуши не слушал Рюноске, лишь схватил того за тёмный рукав, заставляя идти быстрее, чуть ли не бежать. Акутагава не хочет говорить что-либо, желая оттянуть этот момент навечно. Ноги идут сами, Акутагава думает через каждый шаг, что вот сейчас остановится и наконец скажет, попробует объясниться, но уже минуло десять шагов, двадцать, тридцать... Он открывает рот и тут же закрывает, хочет выдернуть руку из лёгкой хватки. Акутагава почти бежит, чувствует, как убегает от реальности. Обувь мокрая только снаружи, но не покидает ощущение тяжести, словно изнутри залито по литру воды. Резкий выдох, и он останавливается на месте как вкопанный. Из рук Ацуши выскальзывает плотная ткань, она уже промокла. Накаджима медленно обернулся, озадаченность искажает его лицо. Акутагава прикрывает глаза, набирая в грудь побольше воздуха, стараясь не закашлять. Довольно быстро и жёстко с его губ слетает то, что не решался сказать уже несколько часов:       — Я завтра отправляюсь в Китай.       Услышав эти слова, Ацуши полностью развернулся лицом к Акутагаве. На когда-то улыбчивом лице застыла пелена паники. Акутагава хочет снова закрыть глаза и не смотреть. Да, с Гин было намного проще. Мириться с такой слабостью тошно, но он будет последним лжецом, если будет отрицать очевидное. Ацуши начал судорожно стирать с замёрзших щёк мокрые полосы от дождинок. Не верит, но Акутагава никогда не шутит с подобным. Но Накаджима хочет, чтобы это была очень неудачная шутка. Так страшно отпускать, но ещё ни разу ни один из них не пытался крепко сжать ладони друг друга. Сжать так, чтобы в воздухе витало понимание, без слов, без лишних звуков – чтобы молча передать все чувства. Накаджима пытается найти в бледно-серых глазах хоть что-то обнадёживающее, но, встретив знакомый холод и твёрдость, отпустил в пропасть тщетные попытки.       — Что? Тебя включили в состав? – Ацуши был удивлён, что его голос не дрогнул ни разу. Рюноске старался не зацикливать внимание на дождевых каплях, что стекали по щекам Ацуши, имитируя слёзы. Так правдоподобно, не настоящие ли это слёзы? Тихое дыхание, метание зрачков и немного дрожащие губы – куда бы Акутагава ни посмотрел, всё вызывало жгучее эгоистичное желание уйти, поступить как последний подлец.       — Да, требуется подкрепление. Я и Тачихара возглавим резервные войска, – Рюноске видит ожоги на сердце Ацуши и на своём, пожалуй, тоже. Каждое слово как клеймо оставляет болезненный след. Может, он перегибает палку, и воспринимает всё слишком серьёзно, но происходящее всё меньше кажется нормальным.       — Н-но ты же.. Как же так.. Т-ты хочешь сказать, что...? – голос Ацуши начал немного подрагивать. Юноша протянул руку и хотел было ухватиться за плащ Акутагавы, но застыл на полпути. Накаджима тяжело вздохнул, не решившись продолжить, то, что страшился произнести вслух.       — Я снова буду сражаться, – тяжело вздохнул Акутагава, собирая по кусочкам разломленные хладнокровие и твёрдость, спаивая отколотые края. Это не сложно, сложно будет потом, когда на лилейное лицо падёт тень отчаяния.       — Но...ты ещё не в форме, ещё так рано, – Ацуши не прекращал вытирать с лица капли, что неприятно щекотали щёки. Нахмуренные светлые брови едва заметно подрагивают, а руки щеголяют из стороны в сторону, не находя себе места. Акутагава отвёл взгляд, хмурясь ещё сильнее собеседника. Такое мерзкое чувство.       — Рано или поздно это должно было случиться, – слова Ацуши больно кольнули Рюноске. Мало осознать свою слабость, всё ещё неприятно слышать это из чьих-то уст. Но не отрицает, горькая правда его верная спутница, никогда не даёт забыть о себе. Акутагава почти не злится, старается понять и принять беспокойный взгляд. Рюноске видит сквозь тяжёлые капли, как медовые глаза застилает солёная пелена. — Не могу же я вечно сидеть сложа руки и ждать.       Акутагава услышал, как что-то треснуло. Их окружал только всепоглощающий дождь, который с каждой секунды распался сильнее и сильнее. Может, это треснула ветка, не выдержав жёсткие тычки с неба, может, он слишком сильно сжал рукоять меча, а, может, что-то глубоко внутри резко откололось. Это не больно, это не так больно, как получить глубокую рану в плечо. Это заставляет стискивать зубы, чтобы не закрывать от отчаяния и безысходности. Ногти даже через мокрые перчатки впиваются довольно глубоко. Тишина впервые спасает его, эта мнимая тишина и приглушённое шуршание дождя. Они уже насквозь промокли, как опрометчиво. Так липко и холодно и снаружи, и внутри. Кожу и сердце стянули холодные стальные тросы, и, кажется, впервые, Акутагава чувствует отравляющую усталость. Акутагава не хочет больше видеть печальную улыбку младшей сестры, не хочет испытывать на себе прощальные объятия, не хочет сейчас слышать надламывающийся голос Ацуши. Это конец. Он не сможет. Он чувствует, что завтрашний бой – точно последний.       — Я хочу, чтобы ты позаботился о Гин, – это звучит довольно смешно, учитывая то, что Ацуши был старше Гин всего на три месяца, и сама девушка казалась более зрелой и опытной по сравнению с парнишкой. Но Гин, в любом случае, необходима какая-никакая поддержка, защита. А Накаджиме просто необходим хоть кто-нибудь, чтобы снова не погрузиться в отравляющее одиночество. Если Рюноске не вернётся, в конце концов, они останутся друг у друга. Им будет не так одиноко, не так болезненно принять жестокую правду.       — Не говори! – кажется, впервые Акутагава слышит, как Ацуши повышает голос, скрываясь на высокие нотки. Накаджима сжал мокрую ткань хаори, сильно жмуря глаза. — Не говори такие жестокие вещи...       Ещё одно слово и Акутагава не сдержится, сделает то, к чему внутренний голос подталкивает его очень долгое время. Хочется обнять Ацуши, притянуть к себе за узкие плечи, сократить эту серую пропасть между ними. Может, Ацуши позволит ему сей своенравный жест, а, может, и не позволит, но жалеть Акутагава ни о чём точно не будет. Рюноске давно снял с себя вину за эту непростительную, недозволенную слабость. Заберёт эту опасную часть себя в могилу. Истории гласят, что запретный плод сладок, это подлая ложь – у него горький обжигающий привкус, его кусочки застревают в горле, мешают дышать. Это отравленный фрукт, он убивает так медленно и болезненно.       — Ты обещаешь мне, что вернёшься? – слегка дрожащий голос Ацуши разорвал все тросы хладнокровия. Губы невольно сжимаются сильнее, а глаза заливают холодные капли дождя, что стекают с козырька чёрной фуражки на бледный лоб. Вспыхнуло безнравственное желание бросить всё; это казалось легче, чем сказать сладкую ложь или горькую правду.       — Я не настолько силён, чтобы нести так много обещаний, — Акутагава одним движением выдернул из лацкана промокшую бордовую розу и протянул её Ацуши, который еле сдерживал слёзы.

***

      Последнее прощание в порту было психологически сложнее. Привычные удушающие объятия, необходимость держать лицо перед строем, колоссальное терпение, чтобы не проткнуть ногу Тачихары за излишнюю настырность и драматизм. Гин упорно игнорировала любые слова и телодвижения Тачихары в её сторону, тому вроде и нравилась эта холодная неприступность, а вроде и щипала за нос. В этот раз Мичизу превзошёл сам себя, выдав то, что заставило Рюноске ухватиться за катану, но Ацуши вовремя накрыл своей ладонью его напряжённый кулак. Чересчур смелый лейтенант сказал, что обязательно возьмёт Гин в жёны, когда вернётся. Девушка сильно насупилась и показательно отвернулась от Тачихары, подумывая, воткнуть ли маленькую шпильку прямо в плечо бесстыдного лейтенанта. Рюноске грубовато намекнул Мичизу, чтобы тот отдал приказ солдатам уже занять свои места на борту броненосного крейсера. Тачихара недовольно цыкнул, но подмигнул на прощание и скрылся за перекидным портовым мостом. Акутагава пообещал себе, если всё закончится не так плохо, как ожидает, то обязательно подольет в стакан Тачихары настойку Крушины⁷.       Когда пришло время отплывать, Акутагава напоследок притянул поближе Гин и Ацуши с двух сторон за плечи. Прошептал так тихо, чтобы было слышно только им: «Я постараюсь». Рюноске не знает, зачем вселяет ложную надежду, но понимает, что не может иначе. Не может хладнокровно разбить что-то настолько дорогое и хрупкое. Гин мягко прислонилась лбом к твёрдому плечу, а Ацуши отвернул голову в другую сторону, чтобы Рюноске не видел его кривой и совсем не обнадеживающей улыбки. Ацуши обещал себе, что улыбнётся ему напоследок, но не смог. Значит, и корить Акутагаву бессмысленно за те страшные слова, ведь он сам плоховато справляется со своими обещаниями.       На борту крейсера было прохладнее, чем у пристани. Море, на удивление, спокойное и светлое. Акутагава не смотрит на набережную, а то прощание станет ещё слезливее и мучительнее. Он стоит прямо у края, положив руку на фальшборт, и смотрит вдаль; туда, где пахнет кровью, где можно лишиться глаза, где может всё закончиться раз и навсегда. Тачихара стоит неподалёку и подмечает, как напряжённо сжимается кулак Рюноске. «Как бы твёрд ни был камень, вода всё равно сгладит все углы» – подумал Мичизу, ещё раз помахав рукой на прощание своим воздыхательницам, которые взволнованно голосили и махали в ответ, вызывая у Гин лишь тяжёлый вздох, перекрывающий гамму переполняющих эмоций и раздражения. Тачихара коротко кивнул капитану корабля, оповещая его об окончательной готовности к отплытию.       Гин, кажется, поймала тяжёлые мысли брата, наблюдая с пристани за тонкой тёмной фигурой; лица почти не видно, но перед глазами настойчиво стоит чёткий образ. Ацуши придерживает её за плечи и также пристально смотрит на удаляющийся силуэт. В порту поднимается ветер, что неумолимо колит глаза. Гин вздрагивает и одними пальцами стирает из уголков глаз непрошенные слезинки. Ацуши крепче сжимает плечи девушки. Медленно запускает руку во внутренний карман хаори и аккуратно, почти невесомо стискивает маленькую розочку, которую вчера дал Акутагава; она до сих пор не завяла. Корабль становится всё меньше и меньше, ещё чуть-чуть и скоро совсем скроется за горизонтом, а холодный ветер кусает только сильнее. Ацуши слабо тянет Гин за плечи, чтобы уйти с пристани. Девушка смотрит на измученную улыбку Накаджимы и улыбается в ответ одними уголками губ, чтобы немного подбодрить юношу и частично себя. Они ещё раз посмотрели вдаль, но корабль уже слился с утренним туманом белой пеленой. Через два часа Акутагава уже будет в Корее, ещё через час – в Китае.       Гин верит в брата, а Ацуши не хочет верить, что он больше не вернётся.

***

      Запах крови всегда был рядом. Кровь была везде. От маленьких капель, стекающих с кончика меча, до пятен, просачивающихся через одежду. Очень больно – ему кажется, что его правое плечо проткнули насквозь, хотя это не совсем так. Рука дрожит от волнообразной боли, не слушается и как-то кривенько и неустойчиво держит оружие. Рюноске терпит, ему не остаётся ничего другого, но каждый резкий и точный взмах катаной посылает болезненный разряд. Акутагава ужасно злится на себя, на паршивца, что так подло напал на него со спины и ранил, на маршала Нодзу, который слишком поздно оповестил о смене направления треклятой «Восьмизнамённой армии». Самый худший сценарий вылез из черновиков, что не сулит ничего хорошего. Это был только десятый день их сражения. Акутагава кое-как перетянул рану своим тонким чёрным поясом, чтобы кровь вытекала медленнее, но жгучая боль заставляла подкашиваться ноги. Голова ужасно трещит, и очень не вовремя кашель рвётся наружу. Акутагава рычит зверем и сильно бьёт себя кулаком в грудь, из-за чего в один мучительный плевок изо рта выходит тёмный кровавый сгусток. Рюноске смотрит на сталь меча и видит своё отражение. Никогда не думал, что может выглядеть настолько жалко. Акутагава задвигает самобичевания на самую дальнюю полку и только сильнее, злее сжимает рукоять меча. Ещё не время, конец несомненно близок, но пока что рано; его лебединая песня обязательно будет спета.       Тачихара и Акутагава разделились на два фланга: преимущественное количество войска последовало с Тачихарой на юг, как изначально планировалось, а остальная часть резерва вместе с Акутагавой старались пробить защиту на востоке Пхеньяна. Китайских солдат всё равно больше, как ни крути. Акутагава видит, как умирают люди – враги и соратники, их кровь смешалась в большие лужи. Его белоснежные перчатки окрасились в тёмно-красный оттенок, тяжесть на душе стремительно тянет вниз, грехи облепили его со всех сторон как кровососущие пиявки. Видит, как падают, обессилев, как из рук вылетают оружия и тонут в почерневшей крови. Каждая схватка и скрещивание мечей разъедает стальную свободу, отрезает кусочек от рассудка. Пробить оборону Пхеньяна не так просто, и Рюноске знал это. Выбивать из рук штыки сложнее, легче пронзить насквозь, но, кажется, сил не хватает даже на бегство. Бежать нельзя, если сбежит, то не миновать участи предателя и труса. Предателей обезглавливают, а трусов оставляют гнить в заточении. Но Акутагаву пугает далеко не это – он не планирует выжить таким путём. Как только Рюноске вступил на вражеские земли, понял, что вероятность остаться в живых ничтожно мала. Рюноске уже еле дышит, его не держат ноги – уже пять раз чуть не упал, лишь катана служила блестящей опорой. Звон железа, крики отчаяния и гнева, топот копыт вороных коней оглушают как некстати, создают водяной вакуум. Акутагава был прав, ему не больно от кровоточащих ран, его разрывает на части от осознания бесконечности этой войны.       Прошло ещё шесть дней, а кровь не прекращала литься неспокойными реками. Акутагава давно сорвал с себя бордовые перчатки, которые только мешали крепко держать меч. Передовой солдат передал послание от Тачихары – "Южная Маньчжурия скоро падёт. Ждите подкрепление в течение пяти дней". Ещё пять дней. Им нужно продержаться ещё пять проклятых дней, убивая и умирая. Акутагаву лихорадит как тогда, три года назад, но ощущения не такие острые. Раненая рука словно парализована, он не чувствует её, но разжимать меч напрочь отказывается. Им необходимо хранить как можно больше врагов, ослабить защиту настолько, чтоб хотя бы один отряд проник в центр города. Тогда станет легче, тогда можно будет лечь на землю, только тогда разрешается умирать.       Акутагава не хочет умирать. Ни в детстве, ни сейчас ни за что не скажет, что желает поскорее избавиться от громоздких камней, что накидала ему на плечи сама жизнь. Акутагава не видит в смерти спасение, сам не уверен, что для него является таким важным и нужным спасением. Он всего лишь хочет снова посмотреть с Гин и Ацуши на ослепляющие шумные фейерверки, услышать недовольное бурчание сестры, когда та зашивает его фирменный пиджак, ударить под дых Тачихару за излишнюю наглость и фамильярность, услышать плавный голос Ацуши, когда тот читает вслух добрые выдуманные истории. Он желает слишком много, чувствует, что поплатился жизнью за эти невинные эгоистичные желания.       Его наставник часто говорил, что в мгновения, когда душа грозится покинуть ослабевшее тело, необходимо вспомнить о любви, чистой непорочной любви, от которой кровь в жилах стынет; позволить себе хоть раз любить искренне и бескорыстно, напоследок простить себя за всё содеянное, полюбить заново и в последний раз. Акутагава не находит времени подумать о любви. Пока рано, он ещё держится, ни разу не упал на холодную землю. Может, он сходит с ума, но ему немного нравится, как медленно с его руки стекает собственная кровь, перемешиваясь с каплями чужой на самых кончиках пальцев. Он устал то ослаблять, то перетягивать рану, чтобы рука совсем не омертвела. Кончики пальцев ещё чувствуют мёртвый холод. Никто из воинов не отступает, и, кажется, они продвинулись дальше, что несказанно радует. Горячий пот стекает с лица, Акутагава давно потерял свою фуражку, когда враг задел ещё штыком, продырявливая острым наконечником. Голова ощущается незащищённой, хотя картуз мало оберегает от опасности. Рюноске жаль терять столь полюбившийся головной убор, но воспоминания о Накаджиме, щеголяющем в его старой фуражке, придаёт уверенности и сил не о чём не сожалеть. Получается двигаться свободнее, когда Акутагава проводит маленькие аналогии. Кровавые пятна на земле похожи на тёплый красный шарф Ацуши, холод стали клинка подобен свинцовым глазам сестры, ржание лошадей жутко напоминает несдержанный смех наставника, а румяный закат, предвещающий о скором начале нового дня, вырывает из памяти образ маленькой красной розочки.       Подкрепление прибывает только через неделю. Оборона уже наполовину пробита, а китайские отряды делают ошибочный шаг назад. Два отряда половиной проникают в эпицентр событий. Акутагава стирает предплечьем кровь с щеки; царапина на ней неприятно щиплет и слабо пульсирует. Правая рука совсем перестала двигаться, она просто бесполезно висит. Акутагава бросил любые попытки снова перевязать плечо, на это катастрофически не хватает времени. Каждый раз, когда Рюноске закрывает глаза, перед глазами мелькает лезвие меча или карабин с остриём. Изо рта всё чаще хлещет кровь, его лёгкие не выдерживают. Рассекать врагов становится только труднее, дыхание жутко сбивается, а кашель предательски посылает во все конечности нескончаемую дрожь.       Любовь ни черта не помогает. В голове словно тайфун прошёлся, ни одной светлой мысли. Акутагава в отчаянии, ему хочется лечь и закрыть глаза хоть на пару секунд, но не может. Рюноске не мечтает о большем, уже не верит, что у него получится вернуться. Почему он так слаб? Почему он не может стать достаточно сильным? Почему он не может пообещать? Отряды Тачихары лавиной двинулись на оборонительный строй врага; лошади разбегаются в стороны, бывшие всадники быстро снимают с плеч штыки и снова рвутся в бой. Тачихара с войском уже в глубине Пхеньяна, Акутагаве остаётся лишь подчистить мусор. Хитрый засранец Тачихара, он так хорош в бою, что порой зубы неосознанно сжимаются от чёрной зависти. Бессовестный Казанова, разбивший немало девичьих сердец, осмелившийся посягнуть на его сестру, такой сильный и до безрассудства бесстрашный. Акутагава впервые, еле-еле отразив тяжёлый удар левой рукой, признаёт, что Мичизу мог бы защитить Гин. Рюноске совсем немного готов был доверить Тачихаре жизнь сестры, только сохранность жизни, но не сердце, ни в коем случае. Он умрёт, но всё равно не позволит Мичизу урвать своё, как бы иронично это не звучало, но только через его труп. Эти злостные и негативные размышления, как ни странно, позволяют ему оставаться на плаву ещё некоторое время, пока застывшие часы не возобновят свой роковой ход.       Вдали раздаётся заунывный стон; Рюноске требуется минута-другая, чтобы понять, что это он стонет от пронзающей боли. Акутагава с трудом понимает, что творится вокруг него. Словно наблюдает за собой со стороны в качестве постороннего человека, который по ошибке попал в самый эпицентр кровавых событий. Его руки не двигаются, что раненая, что здоровая, одна нога наполовину согнута в колене, а другая, кажется, придавлена чем-то тяжёлым. В руке больше не ощущается шершавая рукоять меча, кровь на пальцах окончательно застыла, царапина на щеке затянулась неприятной плёнкой. Перед глазами плывут различные силуэты: бегущие облака по синему небу, странные горящие огни и люди, много людей, что мелькают мимо него. Акутагава прерывисто дышит, ощущает, как потихоньку задыхается. Он пытается перевернуться на живот, чтобы хоть немного освободить лёгкие от смертельных тисков, но парализованная нога ужасно мешает двигаться. Рюноске поворачивается голову вбок и с губ стекает тоненькая струйка крови, даже не старается помочь себе, ему впервые настолько плевать, что с ним будет.       Акутагава косо смотрит на тающее небо, оно растекается в его глазах, скоро упадёт на землю и наверху ничего не останется, черная пустота, да и только. Земля приятно холодит щёку, за шиворот, кажется, попала пыль, но это не приносит никакого дискомфорта. Что он делает? Почему он так умиротворённо лежит на земле? Акутагава слишком сильно зажмуривает глаза и пытается хоть немного вернуть ясность ума. Он прикусывает нижнюю губу до крови и, кажется, вспоминает. Акутагава смутно помнит момент, как растерял всю бдительность и не расслышал множественный топот копыт. Тогда в последнюю секунду обернулся и увидел только, как один из неприкаянных борзых коней будто умышленно толкнул его своим поджарым телом, из-за чего Рюноске по инерции незамедлительно отлетел в сторону. Помнит как на какое-то время перестал что-либо слышать и видеть. Голова разрывается на части, затылок неумолимо пульсирует. Акутагава, вероятно, хорошенечко так приложился о какой-то валун, иначе не может более правдоподобно объяснить жуткую головную боль и практически полное онемение тела. Чёрт, это похоже на самую жалкую кончину, которая только могла быть ему уготовлена. У врагов, на удивление, хватило чести, чтобы не добивать его до конца, лежачего и дезориентированного. Хотя Рюноске грешным делом подумывает, что лучше бы его все-таки дорезали окончательно. Вот только вероятность, что кому-нибудь будет дело до полуживого парализованного тела, катастрофически ничтожна. Здесь все спасают свои шкуры, идут вперёд, ближе к ядру Пхеньяна, пока он лежит и размышляет, стоит ли ему вообще продолжать что-либо делать.       Спустя несколько мучительно длинных минут Акутагава может почётче разглядеть, как на его левой ноге бездыханно лежит всей тушей массивный конь, жестоко загнанный до смерти собственным всадником. Акутагава предпринимает попытку пошевелить ногой, хотя бы вытянуть её из тугого сапога, но она, как назло, зацепилась за что-то и никак не хотела двигаться ни назад, ни вперёд. Бедная скотинка умерла с открытыми глазами, они прозрачны как стекло и пусты как карманы Тачихары после очередной посиделки в нелицеприятных забегаловках. Акутагаве сначала кажется, что конь ещё жив, но, сфокусировав взгляд на тёмной радужке, увидел в открытых безжизненных очах неестественную черноту, ему мерещится, что он видит в них свою смерть.       На языке чувствуется сладкий привкус, в груди – опасное, но столь приятное покалывание. Акутагава больше не обращает внимание на рваные крики и восторженные возгласы, не видит, как кто-то глухо падает рядом, не замечает, как кто-то, убегая, задевает его катану, которая всё это время лежала неподалёку, не слышит, как разочарованно стонут отступающие китайские солдаты. Рюноске понимает только то, что проиграл сам себе. Ему с каждой секундой сложнее сопротивляться тяжести век, так велик соблазн наконец-то заснуть. Правое плечо больше не ноет, форма в этой области полностью пропиталась кровью. Надо было снять пиджак, но уже поздно метаться. Это и есть роковой финал? Однако печальный исход, даже умереть достойно не может; так, от какого-то несчастного удара головой об камень и рецидивирующей болезни. Немного неприятно, что все будут судачить о том, как капитан-лейтенант, как бы иронично это ни звучало, откинул копыта из-за какого-то удара испуганного коня. На секунду Акутагава вспоминает, что ему будет уже всё равно. Ничего не поделать, он виноват во многом, поэтому чувствует, что вполне заслуживает такого конца. Акутагаве совестно перед Гин за то, что не смог дать ей то, чего она действительно заслуживает, так и не извинился, как следует перед Ацуши за своё грубое поведение в их первую встречу, жалеет, что ни разу не решился сказать наставнику, что всегда считал его отцом и единственной поддержкой. Дышать невероятно сложно, так больно, немного страшно закрывать глаза. Умирать всегда страшно.       Он готов сделать последний вдох и, наконец, расслабиться, забыть о тревоге, нескончаемой крови и отвратительном холоде. Но вместо долгожданного покоя его начинает трясти, свободная нога подрагивает в небольшой судороге. Акутагава видит то, что нормальному человеку не дано. Он точно умирает. Акутагава будто смотрит на старую киноплёнку: видит, как скромно смеётся Ацуши, как сдержанно улыбается Гин и, вроде как, машет ему своей тоненькой ручкой; он слышит шелест страниц, скрежет старой стамески по дереву, противный смех Тачихары и глухой стук сапог о землю. Возможно, Рюноске бредит, и это всего лишь снизошедшее до него заключительное представление, но ярко чувствует, как Гин обхватывает мягкими, но удивительно сильными руками его кроваво-бледное лицо, смотрит прямо в потускневшие глаза и как Ацуши нежно гладит его по голове совсем не грубой ладонью, убирая со лба короткие пряди – у Рюноске ладони далеко не мягкие, кончики пальцев шершавые и немного колкие, он не уверен, что его руки хотя бы чуть-чуть способны на такие же нежные жесты.       Акутагаве немного стыдно, но он поистине устал. Он ещё раз измученно стонет в пустоту, продолжая непрерывно наблюдать за призрачными видениями. Рюноске не оправдывает ни себя, ни свою слабость и такие мелочные поступки, но в этот раз не давал пылких обещаний, поэтому тяжесть на плечах ощущается не так явно. Акутагава лишь хочет вернуться в тёплый дом, засыпать с мирными мыслями и просыпаться, не думая о том, сколько ещё ему осталось жить; покупать Гин маленькие дощечки для новых гравюр, ругать юных солдат за несобранность, держать Ацуши за тонкую руку... Но Акутагава понимает, что не может иметь всё, что ему заблагорассудится. Получить всё – силу, здоровье, возможность сдерживать все обещания, право касаться и, не страшась, испытывать нежные чувства, получить в ответ хотя бы немного взаимности. Такой исход слишком идеален для существования, слишком хрупок и прекрасен для такого несправедливого мира. Вот оно – настоящее предательство, а не то, что ему от безысходности навязывали с ранних лет; вполне спокойно принимает тот факт, что готов добровольно отдаться в холодный костлявые руки смерти. Почему её руки не могут быть такими же тёплыми и мягкими, как у Ацуши; такая смерть совсем немного кажется ему симпатичнее. Но Акутагава чувствует, что у него нет ни малейшего права на такое последнее желание.       Это до дрожи кощунственные мысли, но правда всегда останется внутри. Беря в руки тяжёлый меч, Акутагава никогда не думал бороться за родину, с самого начала рисковал своей жизнью ради себя, ради сестры, ради их будущего. Ради крошечной возможности не подохнуть в гнилых трущобах среди человеческих останков и огромных голодных крыс. Чтобы больше не слышать и не видеть горькие слёзы сестры, чтобы самому не дрожать от страха и беспомощности. Он никогда не говорил, что любит жизнь или этот обречённый мир, но у него есть нечто другое, что всегда будет важнее жизни и несправедливости, что ни за что не положит на противоположную чашу весов. Бороться через не могу и разрешить себе жить так, как угодно ему. Потому что Рюноске никогда не хотел умирать. Акутагава всеми фибрами чувствует, что его тяжёлая песня скоро закончится. Не хочет оттягивать время и уж точно не собирается молить глухих Богов о последнем шансе.       «Гин, Ацуши... простите, у меня не получилось», — глаза кто-то или что-то накрывает чёрной мантией. Рюноске больше ничего не слышит, больше не чувствует тёплые прикосновения.

***

      Море вновь спокойно как никогда, волны ласково касаются железного корпуса корабля. Лёгкий прохладный ветер ловко пробирается даже в самые дальние каюты. Тачихара уже в который раз тихо чертыхается, чувствую, как по спине пробегает леденящий холодок. Пиджак совсем не помогает, ничуть не согревает, лишь даёт презентабельный внешний вид, да и только. Он, сгорбившись, сидит на дряхлом стуле лицом к спинке и крутит в руках свой любимый перочинный ножик, на ручке которого выгравировано его имя. В капитанской каюте жуть как неуютно, комната освещается только небольшим круглым окошком, которое то и дело накрывают морские волны. Вместо того, чтобы нежиться в мягкой койке, ему приходится сидеть на скрипучем стуле и наблюдать за наименее приятной ему личностью, которая видит, по меньшей мере, десятый сон. Лежащий без сознания капитан-лейтенант изредка что-то мычит и дёргает здоровой рукой. Тачихаре уже порядком надоело каждые тридцать минут проверять состояние больного, он же не врач, но ему пришлось поработать нянькой из-за нехватки лекарей.       У Акутагавы было не так много ран: отделался сотрясением мозга, раненой рукой и парой царапин на полуживом лице. Повреждённая щека была залеплена белой марлей, голова туго перевязана, а рука – полностью перебинтована. Тачихара не думал, что когда-нибудь увидит капитан-лейтенанта в таком неприглядном виде. Всегда важный и строгий, а сейчас спит уже пять часов подряд, мучаясь кошмарами. О том, что Акутагава вышел из боя прямо под конец операции он узнал от передового солдата, как и последующие шокирующие новости от маршала Нодзу, которые заставили в негодовании подбирать отвисшую челюсть. Сам Тачихара получил в подарок от треклятого врага неглубокий порез на левом боку, благо успел увернуться до того, как штык проткнул его насквозь. Но бок все ещё жутко ноет, поэтому время от времени Мичизу злобно шипит как гремучая змея и проклинает Акутагаву, которому, по не очень скромному мнению лейтенанта, досталась вся малина.       Тачихара недовольно фыркнул и продолжил вертеть между пальцами ножик, чтобы хоть как-то отвлечься от неприятных покалываний в боку. Мичизу отвлёкся на топот за пределами каюты и начал невольно прислушиваться к множественным голосам, среди водоворота шума он распознал басистый смех неотёсанного полковника Кавашимы и тоненький голосок одной из медсестёр. Тачихара не заметил, как из рук выскользнул нож и громко проехался по дощатому настилу. Кто знает, может этот резкий звук стал своеобразным спусковым крючком, но следом за ним, как по команде смирно, на койке вскочил Акутагава, молниеносно принимая положение сидя. Тачихара сам от неожиданности подпрыгнул на стуле, сверля тупым взглядом потрёпанного Рюноске. Из-за чересчур резких движений Акутагава схватился за голову здоровой рукой, еле слышно простонав какое-то проклятие, и плюхнулся обратно на подушку. Глаза Рюноске судорожно осматривали незнакомую комнату, дыхание было слишком прерывистым, будто бежал дистанцию в десять километров.       — Эй, полегче. Ты хочешь опять кровоточить как свинья на скотобойне? – проворчал Тачихара, явно недовольный столь бурным пробуждением капитан-лейтенанта, и медленно поднял ножик с пола, придерживая рукой раненый бок.       — Почему я жив? – Акутагава всё меньше и меньше напоминал человека. Его взгляд был бесноватым, как у постояльцев психиатрической больницы. В голове Тачихары на мгновение мелькает мысль, что следует вызвать экзорциста.       — Не это я ожидал услышать, когда ты продрёшь глаза, – Тачихара, охнув, поднялся со стула и подошёл ближе к встревоженному Рюноске. Мичизу похлопал по ноге больного, что вызвало у того озадаченный взгляд. — Подвинься, кровопийца. Хотя в этот раз у тебя больше выпили кровушки.       Акутагава нехотя подвинул ноги ближе к стенке, Тачихара приземлился на освободившееся местечко, прислонившись спиной к стене. Рюноске старался выровнять дыхание, глубоко дышать не получалось, так как в груди начинало всё шуршать и хрипеть, но спустя несколько попыток у него получилось хоть немного успокоиться. Что это было? Он чётко помнит, как был в пограничном состоянии между жизнью и смертью, видел тот самый тысячу раз исписанный в книгах свет в конце тоннеля. Что пошло не так? Он выжил? Немного неразумно задавать такие вопросы – разве он не должен быть рад тому, что снова видит этот ядовитый белый свет?       — Твоя постная физиономия так и кричит о том, что ты не очень рад тому, что жив. Понимаю, без жертв не обошлось, но всё же, – Тачихара не переставал играться со своим ненаглядным ножиком, то складывая, то открывая его. — Эй, прекрати уже так на меня смотреть! Тоску нагоняешь, ей богу.       — Что произошло? Где мы сейчас? Что с городом? – Акутагава не заметил, как переключился на свой привычный приказной тон, но в его шальных глазах всё ещё бегали искорки волнения и внутреннего бедствия.       — Притормози-ка. Ох, так много вопросов, и ни на один из них не хочется отвечать, – мелодично пропел Тачихара, блуждая взглядом по всей комнате, упрямо избегая встречи со злобным, не расположенным к шуткам лицом Акутагавы. Но, уловив мрачную ауру, которая собиралась грозовым облаком и ощущалась на физическом уровне, Тачихара решил не испытывать судьбу, вспомнив про больной бок. — Ладно-ладно, уймись только.       Тачихара спрыгнул с койки и направился в противоположный угол каюты. Взял в руки катану, что одиноко подпирала стенку. Мичизу вернулся к Акутагаве и прислонил меч к изголовью кровати. Рюноске потребовалось несколько секунд, чтобы узнать в мече своё верное излюбленное оружие. Он думал, что потерял его, когда лежал в полусознательном состоянии.       — Ну? Я, между прочим, жду благодарности. Ты не представляешь, сколько времени занимает чистка катаны, да ещё и от такого количества крови! Ты что, массовый геноцид решил устроить? – откровенно смеясь, причитал Тачихара, снова присаживаясь у ног Акутагавы.       — Заткнись, – прошипел Рюноске, слабо пиная того в поясницу. Акутагава не стал напоминать этому идиоту, что любая война автоматически считается своего рода геноцидом. Да и что-то ему подсказывало, что лейтенант знает об этом, просто не перестаёт откровенно дурачиться. Акутагава точно выпал из реальности на какое-то время, и это казалось вполне логичным. Значит, он тогда просто потерял сознание, а не умер, и все его галлюцинации появились только благодаря болевому шоку. Чёрт, ещё и умудрился поговорить со своими видениями. От стремительного осознания стало жуть как стыдно. Хотя, кто знает, если бы Акутагава так и остался там лежать, то мог бы умереть от потери крови или задохнуться в собственных сгустках, или его мог добить враг. На самом деле, существует бездонное море способов, как поизощрённее умереть во время сражения. Море. Акутагава повернул голову в сторону окна и заметил, как маленькие капли периодически покрывали прозрачное стекло.       — Мы уплываем? – как-то растерянно спросил Акутагава. Всё закончилось? Но каков исход событий, как именно они завершили сражение? А завершили ли?       — Жуть, я слышу, как шевелятся шестерёнки в твоей голове. Успокойся уже! Мы заключаем двадцатидневное перемирие. Пока что мы находимся в порту Кореи. Недавно прибыло госпитальное судно, пострадавшие зализывают раны. А наши войска в Китае уже не нужны, по крайней мере, сейчас, – как-то раздражённо заключил Тачихара, кидая перочинный ножик прямо в стену. Попал прямо в щель между досками.       — Перемирие?! – Акутагава взвился и снова вскочил, но сразу же пожалел об этом, рухнув обратно. Перевязанное плечо начало потихоньку пульсировать, напоминая о своём существовании. Какое, чёрт возьми, перемирие?! Он боролся, истекал кровью, признался в своей беспомощности ради перемирия? Это очень несмешная шутка. Самый жестокий и колоссальный прокол в его жизни.       — Сам в культурном шоке. Не смотри на меня волком, не я это решал. Господин Ито Хиробуми выйдет в качестве представителя от нашего государства для ведения переговоров с командующим Ли Хунчжаном. Хорошо помахали мечами, что сказать, – Тачихара выглядел крайне отстранённо, словно ему и вовсе безразлично происходящее, и последующий исход. Но, если постараться, то можно заметить, как судорожно пульсирует на его виске маленькая жилка.       — А как же Маньчжурия, а Пхеньян? – до лампочки ему было состояние этих проклятых городов. Но Акутагава – командующий резервным войском, капитан-лейтенант, всё-таки, необходимо соответствовать требованиям звания и статуса. Всё ещё не укладывается в голове, что он жив и скоро будет дома, что весь этот драматизм и такое жизненно необходимое подкрепление нужны были лишь для подписания мирного соглашения, и, самое главное – он снова увидит Гин и Ацуши. Вспомнив о самом важно, у Акутагавы задержали руки.Неужели, у него получилось.       — Пхеньян пал, что ни капельки неудивительно. Их оборона – жалкая пародия на скандинавский клин! А вот Маньчжурия находится в пограничном состоянии, поэтому там и будут вестись переговоры, – Мичизу небрежно почесал подбородок, косо глядя на нервного Акутагаву.       — Невероятно, – на выдохе произнёс Рюноске, уставившись в серый потолок.       Он думал, что не достоин второго шанса. Так слаб телом, что и сила духа следом покидала его, но он выжил. Не тонет в пучине небытия, под ним не разошлась земля, и не треснуло небо. Дышит, всё ещё немного коряво, но дышит. Акутагава измученно прикрывает глаза и сжимает тонкое одеяльце. Он не чувствует, что стал сильнее, но разноцветные искорки тлеющих огоньков, мелькающие в сознании, совсем немного, но обнадёживают раненую душу Акутагавы. Рюноске так хотел вернуться домой. С того самого дня, когда полковник Сато отдал приказ собирать отряды. Вернуться, чтобы стать сильнее. Он вернётся. Тепло улыбнётся сестре. Осмелится, попробует обнять Ацуши так, как хотел с самого начала.       — Что-то ты чересчур быстро притих. А где тот самый взгляд смерти? Где же моё долгожданное недовольное ворчание, а? – драматично вздохнул Тачихара и легонько стукнул Акутагаву по коленке ручкой ножа, на что лежачий кинул нащупанный небольшой камешек, который всё это время покоился под его боком; видимо, выпал из-за складок пиджака, когда его раздевали.       — Хигучи была права, – жутковато усмехнулся Акутагава и накрыл лицо предплечьем левой руки, прерывисто выдыхая в сгиб локтя. — Вагулетта*.        — А? Что ты там бормочешь? Хигучи? Ты что, знаешь Хигучи? Откуда ты её знаешь? Неужели, втихушку закрутил роман? Так и знал, что ты только притворяешься таким угрюмым и бесстрастным! Вот ловелас! – не прекращал голосить Тачихара, надменно и самодовольно улыбаясь. — А что ещё за Вагулетта? Это ещё кто? Эй, не отворачивайся! Отвечай же!       Акутагава больше не слушал поток бессвязных вопросов от Тачихары. Глубоко оскорблённый лейтенант, проворчал что-то не менее обидное в адрес Акутагавы и вышел из каюты, громко хлопая дверью, чтобы оповестить медсестричек, что больной, к его сожалению, скорее жив, чем мёртв.       Все было сказано в самом начале: всего этого не должно было произойти. Любовь девушки к цветам была воспринята несерьёзно, а то был самый что ни на есть жирный намёк. Рюноске не должен был приходить в тот день к полковнику Сато, ведь изначально планировалось стратегическое перемирие, как фиктивный шанс позволить выжить утопающему в крови Китаю. Не должен был сомневаться в словах Гин, потому что сестра всегда видела всё на десять шагов вперёд, даже то, что никак не поддаётся реалистичному объяснению. Он не должен был так жестоко прощаться с Ацуши, только потому, что захлёбывался в собственной неуверенности. Акутагаве немного стыдно, что не боролся до самого конца, как обещал наставнику. Акутагаве тогда впервые показалось, что легче просто сдаться, плыть по течению, не нести ни ответственности, не испытывать чувство долга перед кем-то, не держать такие хрупкие обещания. Он определённо ещё поплатится за это, но возможное наказание не кажется таким страшным и невыносимым. Акутагава совсем чуть-чуть ощущает, как медленно становится сильнее, на крошечную каплю в глубокой золотой чаше.       И даже как-то без труда верится, что у него ещё будет время заполнить её до самых краёв и даже перелить через бортики. Рюноске не может отделаться от приторного чувства благодарности. Его немного тошнит от плавных покачиваний, а вновь всплывшее лицо Тачихары только усугубляет естественное желание испортить его униформу, но строгий взгляд медсестры астральными силами сдерживает эту нужду. Мичизу не прекращает подмечать, каким покладистым становится Акутагава, когда находится в тяжёлом состоянии. Конечно, ведь только у Тачихары шило в одном месте играет, ему будто параллельно на состояние его раненого бока, живучее животное. Самонадеянный, импульсивный, но хитрый - на таких людей скупой запас терпения Акутагавы исчерпывался в кратчайшие сроки. Но Рюноске спокойно и уже привычно снова видеть это самодовольное лицо, правда, с каждой секундой назойливой болтовни и неуместного флирта с молоденькой медсестрой Акутагава начинает жалеть, что вернулся в мир живых так рано.

***

      В порту творится одно из самых оживлённых столпотворений за последние три месяца. Люди то и дело нечаянно толкали друг друга, тут же извиняясь за излишнюю суетливость и неосторожность. Молоденькие девушки завороженно смотрели вдаль, выжидая, когда же корабли появятся на линии горизонта; статные дамы и господа в возрасте сурово рассекали твёрдым взглядом синие волны, что слабо бились о пристань, а незрелые юноши нетерпеливо метались от одного края широкой пристани к противоположному, самому дальнему, воспринимая всю кутерьму как некое живое представление. Тихий шёпот прибоя вкрадчиво рассказывает постыдные секреты, но никто не обращает внимания на это робкое излияние души. Беспокойные взгляды, не отрываясь, буравили тёмную морскую гладь. Озорное солнце не спешило радовать своим присутствием, накрывшись одеялом из серых тучек. Тусклый небосвод совсем не обнадёживает. Дыхание становится только тяжелее, люди толпятся и всё чаще задевают друг друга. Нельзя сказать, что на пристани собралось так много людей, но сама площадь была аккуратной и миниатюрной, а все только и хотели, что подойти как можно ближе к набережной то ли от любопытства, то ли от жгучего нетерпения. Из лёгкого гула можно было уловить короткие обрывки фраз и звуков: заикающиеся мольбы, взволнованные слова благодарности куда-то в пустоту, тревожное мычание старой забытой мелодии и горький обречённый шёпот.        Гин и Ацуши стараются игнорировать удручающие звуки и мысли, что непослушно забираются прямо в голову, под кожу, в сердце. Гин уже не в первый раз нервно сжимает рукав светло-синего кимоно, стараясь не передавать волнение и росточки страха на лицо. Накаджима замечает крошечную капельку холодного пота на бледном виске девушке. Чувствует, как её лихо трясет, так же, как и его крупно потряхивает. Ацуши не подаёт виду, дышит медленно и глубоко, вроде от этого легче, но тупые ножи настойчиво точатся о беззащитные стенки лёгких. Ацуши чуть крепче прижимает одной рукой довольно крупный букет ярко-красных роз к груди, а другой мягко сжимает предплечье Гин, ощущая дрожь. Девушка никак не реагирует, не обращает внимания на прохожих, что время от времени загораживают вид на серый морской пейзаж. Она смотрит, не мигая, ждёт чего-то и не понимает, как унять неподдельный страх. Некоторые прохожие думали, что Гин больна, так как была бледнее, чем обычно, её глаза походили на мутные стеклянные шары. Ацуши ловил взгляды, полные сожаления, направленные в сторону девушки и каждый раз сдерживал себя, чтобы не схватить Гин за руку и увести подальше от лишних непрошеных глаз. Гин не была больна, но измучена как физически, так и морально. Сам Ацуши чувствовал себя не лучше тростинки, бьющейся на ветру. Он плохо спал, Гин с трудом просыпалась, но заставляла себя брать в руки холодные дощечки и увесистую стамеску. Все движения были, как никогда, точными и плавными, словно лебедь, плывущий по тихой озёрной глади. Раздумья Гин были где-то далеко, пока её своевольные руки сами что-то вырисовывали на плачущей древесине. Каждая новая картина была печальнее предыдущей. На самой первой был изображён отощалый болеющий журавль, который из последних сил тянет шею к высыхающему ключу, на последней – умирающий телёнок в окружении злых детей. Ацуши хотел лезть на стенку при виде таких страшно реалистичных картин.       Два месяца прошло с тех пор, как Акутагава уплыл в Китай. Родной дом ощущался пустым без Рюноске, хотя Гин не помнила, чтобы присутствие брата подчеркивалось какими-либо громкими звуками. Ацуши стал чаще навещать Гин, чтобы хоть немного скрасить одиночество, как своё, так и девушки. Накаджима переводил больше книг, чтобы быстрее отнести их Гин и сократить поток тревожных эмоций, чтобы занять себя хоть чем-то, чтобы увидеть в лице девушки знакомые черты. В немых строчках книг Накаджима видел Акутагаву. На обложках силуэты людей всё больше напоминали строгую худощавую фигуру, а реплики главных героев произведений звучали в голове твёрдым хриплым голосом. Красный шарф совсем перестал согревать, словно был сделан из полупрозрачного шёлка, но Ацуши продолжал трепетно обматывать его вокруг шеи, стараясь срастись с ним намертво.       Руки Гин всегда были в тысячу раз мягче, чем у Акутагавы. Они такие аккуратные и изящные, но неизменно сильные и ловкие. Когда Ацуши держал девушку за руку, чтобы хоть немного ухватиться за чувство присутствия и избавиться от леденящего душу одиночества, невольно вспоминал, какими твёрдыми и грубоватыми на ощупь были бледные ладони Рюноске. Но руки Акутагавы всегда были тёплыми, хотя тот не раз жаловался на то, что часто замерзает. Ацуши помнит и дорожит каждым мгновением, когда невзначай касался рук, пока они не были облачены в привычные белые перчатки. Всё тепло собралось в одно большое облако и стремительно покинуло тело и душу Ацуши. Внутри осталась только колкая ледяная пустыня. Ветер не прекращал гудеть, засыпая песчаной бурей с головой. Голодные волки обглодали все защитные барьеры. Накаджима чувствует, что уязвим как никогда.       Первое время Ацуши не мог смотреть на розу, что подарил Рюноске. Она была прекрасна, но Накаджима долго заставлял себя по-настоящему любоваться крошечным цветком и с трепетом вспоминать, как она оказалась у него в руках. Было тяжело воспринимать розу как что-то хорошее, многообещающее. В сердце заползали удавы и душили-душили-душили, напоминая о самых худших событиях, заставляя достраивать трагичные концовки только начавшейся истории. Ацуши понимает, что эта невинная роза несёт на себе груз боли и сожаления, который она вобрала в себя от прошлого хозяина. Цветок бесповоротно обречён на такое жестокое бремя, что внутри всё молниеносно сжимается. Накаджима не смог выбросить розу, когда первые лепестки начали опадать спустя неделю после отъезда Акутагавы. Цветок без стебелька не может прожить долго, Ацуши даже опускал его в воду как озёрную лилию, но лепестки не переставали бледнеть. Отчаявшись, Ацуши приколол медленно погибающую розу булавкой к белой ленте своей любимой фуражки. Знакомые девушки по соседству сразу же решили, что у робкого Накаджимы наконец-то появилась дама сердца, и лишь Гин, завидев знакомый цветок на чёрном картузе, как-то понимающе улыбнулась. Гин очень умна и догадлива. Девушка не упустила возможности ехидненько намекнуть про «молодую жену, что ждёт своего мужа», на что Ацуши сердито, насколько это было возможно, пробурчал что-то про неуместные и не смешные шутки. А у самого-то щёки были алее картофеля Сацума-имо⁸. Он не привык врать, особенно Гин, но дать девушке ещё больше поводов для провокационных вопросов – означает попасть в её хитрую ловушку.       Ацуши иногда желал вырвать из груди сердце, а из головы – мозг, чтобы не чувствовать и не думать о печальном и, как казалось, неизбежном. Совсем немного завидовал Гин, а точнее, её сдержанности, пусть это и была своего рода маска. Любой, с кем бы Ацуши не заговорил, подмечал, что у него слишком потерянный взгляд и обессиленный голос, а лицо бледнее его волос. Накаджима видел ужасные сны, все они заканчивались так же грустно, как трагические японские повести. Он обещал себе не лить зря слёз, но даже присутствие Гин не облегчало этот шаткий груз. Она похожа на Рюноске: её взгляд, пусть более мягкий и честный, но эти серые омуты выбивают почву из-под ног, и на мгновение Ацуши забывает, что перед ним не Акутагава-старший; её решительный и строгий голос, эта манера речи безвозвратно отправляла в недолгой полёт к сладко-горьким воспоминаниям; чёрные как смоль волосы, бледная кожа и терпкий запах сухофруктов; холодная сдержанность – их общая черта, что сестра, что брат, холодны и расчётливы как водяные нимфы. Рюноске и Гин, всё-таки, разные, но и глупо было отрицать, что они совсем не похожи. Гин – единственная сестра Рюноске. Акутагава попросил его позаботиться о ней. Ацуши помнит, как был зол и, в какой-то степени, обижен на него за такие слова, но уставший вид девушки заставил мысленно надавать себе парочку тяжёлых оплеух.       Одной глубокой ночью, когда Гин так и уснула за своим маленьким столиком, пока читала очередную историю, а Ацуши аккуратно накинул на её худые плечи свой полосатый хаори, пообещал, что, каким бы мучительным и жестоким ни был конец этой юной истории, никогда не оставит Гин одну. Акутагава доверил ему самое дорогое, что у него есть. Она – родная кровь Рюноске; единственное, что останется после него. Ацуши не отрицает, что в глубине лучше преследует малость и корыстные цели. Но, если проза в жизни неизбежна, он готов навечно остаться подле Гин, чтобы каждый день смотреть в эти дымчатые глаза и вспоминать, что они ещё только в самом начале пути. Ацуши и Гин пообещали друг другу, что точно не будут гадать на удачу. Они не станут выносить заключительный приговор раньше времени. Потому что они ещё тогда, не смотря ни на что, пообещали верно и терпеливо ждать.       Уже прошёл месяц, а пропасть между верой и надеждой разрасталась только сильнее. Месяц – это ещё не самый большой срок, но предательские ощущения заставляли воспринимать такой промежуток времени, как целую вечность. Лейтенант Тачихара Мичизу перед отплытием обещал прислать маленькую весточку, независимо от исхода войны. Он был уверен, что резервные войска понесут слишком большие потери, что совсем немного, но обнадёжило суетливое сердце. Однажды Ацуши осмелился спросить у Гин, почему ей так не приятен Тачихара, хотя вполне понимал столь негативные эмоции по отношению к нагловатому лейтенанту. На такой вопрос Гин только устало закатила глаза и, недовольно цыкнув, сказала, что быть очередным трофеем на полке этого болвана она желает меньше всего. Ацуши готов был поклясться, что в тот момент заметил, как в зорких глазах мелькнула искорка обиды и тревоги. Это сложно объяснить, но юноше казалось, что Гин не меньше переживает за жизнь столь ненавистного ей сердцееда. Озвучить свои предположения Ацуши не решился, да и не находил в этом надобности. Гин умна, она и сама знает наперёд, как мысленно будет корить себя за ненароком несдержанные эмоции.       Когда срок приблизился к полутора месяцам, Гин прислали долгожданное сообщение по телеграфу. Рядовой солдат из резервного отряда полковника Кавашимы передал небольшую пиктограмму прямо в подрагивающие руки Гин. Девушка не с первого раза смогла развернуть такое важное послание. Ожидание всегда мучительно, но пожар с приближением к развязке разгорается в сотни раз сильнее. Гин тогда почувствовала, что ей действительно страшно. Она чуть порвала записку, пока раскрывала. Беспокойные глаза по кругу читали одну единственную строчку, что была написана на кусочке папируса.

«Весь резервный состав направлен в Японию по окончании временного перемирия.»

Полковник Кавашима Акито.       Гин тогда на всех парах побежала домой к Ацуши в одном только домашнем хаори, игнорируя зябкий осенний ветер. Накаджима помнит, как испортил чистый лист, крупно вздрогнув из-за громких ударов в дверь. Гин тяжело дышала и судорожно поправляла растрёпанные волосы, пока Ацуши тянул её внутрь тёплого дома. Девушка, не сказав ни слова, буквально впихнула в его руки смявшийся клочок бумаги. Ацуши долго не мог осознать реальность написанного, часто-часто моргая. Переводил неспокойный взгляд с кривых иероглифов – на напряжённое лицо Гин, и обратно. Юноша не знал, начинать ли ему радоваться, или плакать, но в мыслях просигналил маленький маячок, что назойливо преследующая пустота стала немного меньше. Ацуши молчал, ожидая, пока девушка восстановит дыхание и, наконец, поведает ему, что произошло. Накаджима позволил себе совсем немного облегчённо вздохнуть, но упрямо чувство страха не собиралось так добровольно покинуть его. Гин поделилась своими навязчивыми переживаниями по поводу того, что это сухое послание было передано от имени полковника Кавашимы, а не от Тачихары Мичизу. Девушке очень не нравился сгусток пелены, что скрывал нечто более страшное и пугающе. Накаджиму же не меньше выбило из колеи заявление о предстоящем перемирии. Если решение о таком перерыве было принято со стороны Китая, то шансы на благополучный исход возрастают в несколько, а если же со стороны Японии, то...       Накаджима прикусил щёку изнутри, ощутив привкус крови. Гин мысленно благодарила господина Кавашиму за поддержку связи, хоть когда-то сыграло на руку то, что она была на хорошем счету у полковника из-за брата. Девушка умоляла всевышние силы, чтобы брат и Тачихара были только ранены, что могло бы объяснить причину такого разрыва и косвенного сообщения. Хоть бы Тачихара просто забыл о своём обещании связаться с ними, а не лежит в среди холодных тел, или не хочет расстраивать её горькой правдой. Хоть бы Рюноске просто мирно спал в тихом лазарете, оправляясь от лёгких ран. Гин испытывала жуткий диссонанс. В глазах Ацуши она видела тоже самое. Вроде и не смертный приговор, но желанного облегчения как не было, так и нет. Лишь короткое сообщение, без конкретных имён, уверенности и обещаний, но, всё же, это намного лучше, чем пустота с запахом крови и ладана и сводящее с ума молчание. Гин очень хочет быть благодарной хотя бы за это, но очень сложно заставить себя не поддаться соблазну хотеть большего. Обыкновенный человеческий эгоизм – заполучить всё и прямо сейчас, и в этом вроде нет ничего криминального. Ацуши как никто понимает Гин и крепко обнимает за плечи. Запах девушки очень ярко напоминает Рюноске, мурашки пляшут по коже, и как-то болезненно теплее становится от подобных мимолётных объятий.       Через пару дней военные судна должны были вернуться обратно в порт Сакаи. За шесть часов до предположительного прибытия Ацуши стукнула в голову одна странная отчаянная идея. Его поедали черви сомнений, но в тот момент юноша был уверен, что поступает правильно, и это то, чего хотел бы Акутагава. Ацуши посетил не одну цветочную лавку, чтобы найти точно такие же розы, подобные той, что подсыхала на его фуражке. Как ни странно, но бледные лепестки больше не опадали с того момента, когда Ацуши пристроил розу на свой головной убор. Никто не мог найти в своих оранжереях похожий сорт роз. Эта роза была не такой как другие – в центре вились аккуратные тёмно - бордовые лепестки выделялись на фоне бледных, самых нижних, лепестков; чашелистик покрыт маленькими полосочками, будто те были узорами, а на ощупь цветок и вовсе был как бархатная ткань. Ему предлагали альтернативные цветы, они все были прекрасны, но что-то останавливало его на полпути, когда тянулся к другим розам.       Эта необычная розочка оказалась самой настоящей иголкой в стоге сена. Самой последней Ацуши посетил цветочницу по имени Хигучи, одна пожилая леди сжалилась над ним и подсказала, что у этой девушки самый большой и разнообразный ассортимент. В сердце Накаджимы не прекращала теплиться небольшая надежда, что у него получится. Хигучи показалась Ацуши очень милой и доброй девушкой. Её золотистые волосы, собранные в пучок, необычайно оживлённо переливались под слабыми лучами утреннего солнышка, карие глаза тепло встречали каждого гостя, а улыбка так и благоухала доброжелательностью. Но, когда юная цветочница увидела на его картузе поникшую розу, лицо её сделалось каким-то ошарашенным и недоверчивым. Она робко поинтересовалась, откуда у него эта роза, но Ацуши не торопился отвечать откровенно, сочинив, что это подарок его младшей сестры. Мягкость на прекрасном лице вмиг сменилась равнодушием и какой-то глухой печалью. Ацуши всем нутром ощутил, как добродушная атмосфера сменилась чем-то более тяжёлым и душным. Пугающий взгляд цветочницы жутко напоминал те моменты, когда прозорливая Гин в два счёта уличала наивного Накаджиму во лжи. Ацуши нервно сглотнул и постарался не встречаться с коньячными глазами девушки. Хигучи лишь резко указала рукой на тёмно-красные в самом углу её оранжереи и сказала, что это единственные розы, которые она может ему предложить. Это были далеко не те розы, которые он искал, но Ацуши уже не видел смысла искать дальше, так как обошёл почти все оранжереи, а до центра добираться довольно долго. Ацуши почувствовал напряжение и немую злобу в резких движениях девушки, когда она собирала небольшой букет из пятнадцати роз. Хигучи закутала цветы в светлый полупрозрачный папирус и немного туже, чем требовалось, обвязала алой ленточкой у основания. Уходя из цветочной лавки, Ацуши казалось, что ледяные штыки протыкали его насквозь, липкое неприятное чувство обволакивало с ног до головы. Странное поведение девушки встревожило не на шутку. Букет на мгновение показался Ацуши немного мрачным, от него веяло холодом, а запах издалека напоминал горькое гранатовое вино.       Когда Ацуши встретился с Гин около порта, букет малость потускнел, лепестки стали как-то темнее, оттенок всё больше и больше напоминал густую кровь. Гин довольно равнодушно оглядела цветы, моментально улавливая истинный глубинный смысл такого, казалось бы, примитивного жеста. Что-то тяжёлое рухнуло на самое дно их общей опустошённой чаши с кучей трещинок и заплаток. Гин хотела было разозлиться на отчаявшегося Ацуши за такие мрачные мысли, но ядовитая красота роз незаметно пленила её разум, подчиняя мазохистскому смирению. Гин больше всего ненавидела такие моменты, когда эмоции и чувства брали над ней верх. Она всегда хотела быть чуть более хладнокровной, совсем как брат, но внутренний голос настойчиво уговаривал её остановиться, принять себя такой, хоть в чем-то не похожей на Рюноске, ценить эти крошечные, но заметные различия.       Прошёл час, а в порту до сих пор пасмурно и прохладно. Людей стало только больше, а голоса — громче. Ацуши продолжает мягко сжимать предплечье Гин и ломать в тугих объятиях кровавый букет. Запах граната ласково опьяняет его, отчего кажется, что сам плывёт по неспокойным волнам и потихоньку тонет. Гин не сводит глаз с размазанной линии горизонта, туман соизволил окончательно рассеяться, открывая всю прелесть пугающих морских просторов. Становится ужасно тошно от всего происходящего. Как долго ещё нужно ждать? Скоро ли конец этой печальной истории? Если он настанет прямо сейчас, тогда Ацуши желает незамедлительно сжечь продолжение.       — Мы не прощаемся, – прошептал Накаджима так, чтобы только Гин могла услышать. Девушка невесомо накрыла ладонью только кончики пальцев, стискивающих её руку, ни разу не взглянув на юношу. Сумеречное прикосновение служило своеобразным канатом, прободая насквозь, пропуская через себя эмоции друг друга. Смятение, страх, отчаянная надежда – спектр чувст такой сильный, что жаркое пламя и ломкий лёд в душе исполняют дикий танец, борясь за превосходство.       — Конечно. Не прощаемся, – повторила Гин, скорее, больше для себя, на секунду прикрыв уставшие глаза. Она не привыкла к ощущению пустоты, но истощённый дух как будто издевательски балансирует на грани принятия опрометчивого решения – покинуть её тело или задержаться ещё немного.       Грубые вздохи чаще покидают грудную клетку, а шуршание мятой бумаги сильнее раздражает слух. Некоторые люди хнычат, умирая от длительного ожидания, другие – противно улыбаются, очевидно предвкушая что-то хорошее, а кто-то вовсе не отрывает взгляда от холодной земли. Ацуши думает, как хорошо было бы, если б военный крейсер или госпитальный корабль были пароходами, тогда их приглушённый гул без труда был бы слышен за несколько километров. Накаджима прекрасно осознает, что в голову начинает лезть откровенная ерунда, но, с другой стороны, что ему ещё остаётся делать? Ждать, принять правду и смири...       — Ацуши-кун, смотри! – Гин слишком резко выдернула руку из некрепкой хватки Ацуши. Юноша от неожиданности недоумевал, куда ему нужно смотреть.       — А? Что?       — Я говорю – смотри! Это они! Смотри же! – Гин забавно щурит глаза и сосредоточенно всматривается вдаль, пытаясь убедиться, не разыгралось ли у неё ненароком воображение.       Ацуши выглядел не менее комично, с приоткрытым ртом и нахмуренными бровями, но внешний вид мало волновал его в данный момент. Гин была права, её зоркий глаз распознал виднеющийся вдали тёмный корпус и узкую мачту. На фоне этого корабля мелькнули ещё два судна, одно из которых было намного больше других – это определённо госпитальный корабль. Внутри всё закипело, кровь резко прилила к голове, отчего виски неистово запульсировало, а уши как-то странно заложило. Ацуши больше не сжимает букет так сильно, лишь слабо барабанит пальцами по шершавой обёртке. Гин сложила руки в замок и прижала их к своей груди, не прекращая переводить оживлённый взгляд с медленно вырисовывавшихся кораблей – на растерянного и не менее взволнованного Ацуши. Толпа на пристани начала гудеть намного громче. Теперь все видели, как медленно приближался долгожданный экипаж, это точно не галлюцинации и не богатое воображение пятилетнего ребёнка. Кто-то очень громко свистнул, после разразясь басистым смехом и восторженно хлопает в ладони. По коже пляшут острые иголки, вызывая благоговейную дрожь и дёрганую улыбку. Гин улыбнулась одними кончиками губ, подавляя неприятный комок в горле. Девушка инстинктивно схватила Ацуши за широкий рукав хаори и нетерпеливо дёргала его как маленькая девочка.       «Всё будет в порядке», – Накаджима всё ещё не решался сказать вслух такое сильное заявление, но эти мысли сладкой патокой растекались в его голове. Кажется, впервые Ацуши посетило столь хорошее предчувствие, не идеальное, но, определённо, доброе и тёплое.

***

      Акутагава практически отчётливо видит пристань и миниатюрные фигурки людей. Он держится здоровой рукой за борт, стараясь не обращать пристального внимания на хлещущие волны, из-за которых кружилась голова. Акутагава провёл почти две недели на мягкой койке, а его несчастная головушка до сих пор периодически пульсирует. Давящая повязка нéсколько облегчает тупую боль, но отвратное чувство, что в ближайшее время эта пытка не собирается оставлять его, никак ее отходит на второй план. Плечо почти не болит, но двигать правой рукой всё ещё невыносимо, а так, в покое, она вполне хорошо себя чувствует. Небольшие царапины на лице неплохо зажили и покрылись тонкой корочкой, но непреклонные лекари настояли на том, что ему следует ещё немного походить с марлей на щеке, чтобы свежий покров стал более плотным. Щека дико чесалась, Рюноске из последних сил сдерживал себя, чтобы не выкинуть эту проклятую марлю за борт.       Тачихара, как всегда, привлекал к себе излишнее внимание и время от времени шатался рядом с ним по палубе, когда ему было скучно. Лейтенант откровенно донимал Акутагаву рассказами о своём безрассудном героизме и ближайших планах провести сегодняшний вечер в небольшой компании из его очаровательных воздыхательниц. Акутагава всеми оставшимися силами старался игнорировать обильный фонтан из слов, но на удивление этот пустой и лишённый какого-либо смысла монолог совсем немного отвлекал от назойливой головной боли. Хотя какой из этих аспектов был более назойливым – довольно спорный вопрос.       Акутагаву до сих пор преследует обжигающее чувство незавершённости. Вне всяких сомнений, время может излечить любые раны, но ему потребуется немного больше, чтобы закончить свою до безобразия запутанную головоломку. Первый кусочек от пазла - это сила, за которой Акутагава следует как за Полярной звездой, второй – утробное упрямство, третий – нескончаемая энергия Тачихары, четвёртый – уверенность и сообразительность Гин, пятый – доброе и заботливое сердце Ацуши, шестой... А шестой, и седьмой, и восьмой, и много-много других кусочков плавают где-то вне досягаемости; ещё не время, не сейчас и не через месяц, даже не через год. Никто не говорил, что жить просто, но немного легче, когда к душе примыкает что-то заземляющее и возвышающее в один и тот же миг. Ненависть, сожаление, любовь – хоть что-то чувствовать уже прекрасно.       Акутагава слышит восторженные крики с набережной. Искалеченные воины уже машут с палубы, кто-то в порыве страсти, кто-то благодарно и сдержанно, а кто-то нетерпеливо, узнав в гуще людей знакомое лицо. Рюноске чуть более нервно, чем следовало бы, сжимает жёсткую корму, настойчиво пытаясь выследить в толпе свои необходимые пазлы. Тачихара сказал, что полковник Кавашима отправил короткое сообщение в военный штаб Японии, уверенный в том, что послание попадёт прямо в руки сестры. Акутагава ни на секунду не сомневался, но уже в пятый раз блуждая взглядом по силуэтам, которые с каждой секундой становились все чётче и чётче, небольшая волна тревоги задела самые края плотины спокойствия. Людей много, очень много, кажется их не было так много, когда только завидел серую пристань и пришвартованные корабли. На палубе постепенно поднимается суета, солдаты готовятся снимать тросы, а само судно постепенно снижает скорость. Сердце стучит с неистовой скоростью, словно готово пробить в грудной клетке дыру. Так жарко и душно, барабанные перепонки немного заложены; не с первого раза замечает, как Тачихара пристроился сбоку, облокотившись о борт, и что-то неразборчиво щебечет. Акутагава смотрит на него дезориентировано, как на привидение.       — Эй, тебя опять штормит, или как? – Тачихара проводит рукой перед лицом Акутагавы, на что тот презрительно отмахивается от маячащей конечности.       — Нет, я просто задумался.       — Уж вижу, – Мичизу усмехнулся, шлёпая Акутагаву по здоровому плечу, и наклонился чуть-чуть вперёд, чтобы разглядеть что-то вдалеке. — Мы совсем скоро будем швартоваться, советую перейти поближе к зоне высадки, а то там такая мешанина будет, что утонуть можно.       Акутагава больше не отвечал, он послушался Тачихару и потихоньку направился к средней части палубы, оставляя говоруна наедине со своей болтовнёй. Когда Рюноске добрался, палуба была полна солдат и моряков, что готовились вязать тросы и сбрасывать якорь. Акутагава моргнул раз, моргнул два, а корабль уже ощутимо дёрнулся, приводя в чувства. Все потихоньку спускаются по железной лестнице вниз. Он не заметил, как большая часть солдат уже покинула судно. Тачихара быстро щёлкнул прямо по козырьку картуза и юркнул к лестнице, прежде чем Акутагава успел схватить его за мятый воротник и стукнуть лицом о бортик. Рюноске постоял ещё пару минут и медленным гордым шагом начал спускаться по скользким ступенькам. Солдаты, что были впереди, мгновенно расступились, лишь завидев его погоны. Акутагава всегда старался не рубить сплеча, но косые взгляды вызывали животное желание вцепиться в глотку. Когда он только посмотрел вниз, ему привиделось, что до каменной пристани - как до Марианской впадины, если не больше, но твёрдая, почти ровная земля оказалась под ногами слишком неожиданно. Рюноске чуть было не стал причиной пробки, которая грозилась образоваться из-за немого ступора, но Акутагава вовремя шагнул вбок, жмуря глаза от огромного количества яркий красок. На море всё было тёмно-синим и серым, таким смертельно спокойным, что позабыл, как разноцветен мир на самом деле.       Солнце, наконец, соизволило выглянуть из-за серых тучек; глаза совсем немного слепит. Акутагава проходит дальше, ближе к набережной, вглубь людей. Кто-то случайно задел его больное плечо, что вызвало недержание шипение и испуганный вздох старичка, который неумышленно врезался в Рюноске. Акутагава проигнорировал поток извинений и двинулся дальше, даже не взглянув на морщинистое лицо. Боль немного отрезвила и сняла пелену с глаз. Начал суетливо мотать головой из стороны в сторону, не уверенный, куда ему следует двинуться, остаться ли на месте или выбрать менее загруженную зону. Рюноске не может найти в этой толпе ни светлой макушки Ацуши, ни любимое ярко-синее кимоно Гин, которое девушка носила чаще всего. Акутагава не сказал бы, что паникует, но он чертовски паникует, хотя по лицу и не скажешь. Даже боль в плече отошла на второй план, предательское чувство страха затягивает на шее небольшую петельку. С ними же не могло что-то случиться? Ведь так?       Акутагава никогда не считал себя эгоистом до мозга костей, но за это время его ни разу не посетила мысль о том, что с ними может случиться что-то очень неприятное. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ.       Рюноске резче мотает головой из стороны в сторону, словно это хоть как-то могло помочь ему. Повязка на голове немного разболталась, противно щекоча ухо торчащими белыми ниточками. С головы слетела его ненаглядная фуражка, которая меньше всего волновала его в этот момент. Она беспомощно покатилась по каменной плите прямо к чьим-то ножкам, которые едва выглядывали из-под полов тёплого синеватого кимоно. Акутагава крепко сжимает рукоять меча и не решается сдвинуться с места. Не прошло и минуты, как левая рука судорожно дёргается, когда чувствует чересчур крепкое прикосновение. Акутагава слишком резко повернул голову влево, из-за чего в голове что-то стукнуло. Зрение немного размылось, поэтому Рюноске не сразу понимает, кто одной рукой стискивает его здоровое плечо, прижимая к груди вместе с его потрёпанной фуражкой, а другой – бережно накрывает повреждённую щёку. Пасмурные девичьи глаза блестят слезливо, а тонкие розовые губы подрагивают в неустойчивой улыбке. Акутагава не думал, что когда-нибудь увидит на лице своей сестры такое выражение. Бледная ручка аккуратно поглаживает щёку вокруг марли, стараясь не задеть её. Акутагава не медлит, на автомате подаётся вперёд и обнимает Гин, притягивая ближе, надавливая чуть ниже лопатки. Рюноске прижимается чистой щекой к чернявой макушке, ощущая знакомое тепло и слабую дрожь. Гин спрятала лицо в мятой вороной одежде, утыкаясь лбом в твёрдую грудь, и лишь сильнее сдавила в тугих объятиях чёрный картуз.       — С возвращением, – глухо сказала Гин, не отрывая лицо от груди, и обняла брата в ответ. Рюноске тихо охнул – он как никогда нуждался в стальных объятия сестры. Они отрезвляют и придавливают к горячей реальности, в которой хочется искать что-то новое, продолжать пытаться и чувствовать, сделать два шага вперёд и ни одного назад.       — Да.. Я дома, – Акутагава ещё немного гладит Гин по спине и отступает назад, придерживая её под локоть. Девушка без смущения благоговейно смотрит прямо в глаза, а на губах грациозно танцует та самая редкая улыбка, которую Акутагава очень давно не видел.       Рюноске замечает краем глаза, как в двух метрах от них стоит Тачихара и лыбится как шакал, надменно дёргая бровью и явно на что-то намекая. Акутагава злостно зыркнул, скрипя зубами, чтобы наглец даже не думал приближаться ни на миллиметр. Лейтенант состроил максимально отчуждённую мордашку и поднял руки, строя из себя плохиша, который сдаётся с поличным. Тачихара поспешил потеряться в толпе под тяжёлый взгляд Рюноске. Гин наблюдала за этой картиной от и до, но сделала вид, что не замечает ни напряжение брата, ни самодовольного Тачихару, лишь напоследок беззлобно хмыкнула, когда одними глазами поймала воздушный поцелуй, который лейтенант подарил на прощание. Рюноске хотел бы верить, что Гин не стала относиться благосклоннее к этому паршивцу, но странный блеск в глазах сестры вызывает лёгкую тошноту.       — Акутагава...       Рюноске слышит слабый голос и ни капли не сомневается, кому он принадлежит и кого увидит, если посмотрит в сторону, откуда исходит нежный зов. Ацуши ничуть не изменился: ласковая улыбка, трепетный взгляд и тонкие подрагивающие пальцы, сжимающие яркий букет из роз. Акутагава замечает на его картузе ту самую Вагулетту и невольно вспоминает о настойчивой Хигучи. В памяти мелькает момент, что он заметил её ещё до того, как Гин нашла его и заключила в крепкие объятия. Может, ему показалось, но Акутагава готов поклясться, что видел яркий блондинистый пучок среди множества тёмных и седых макушек. Но потом стало как-то не до этого. Рядом сестра и Ацуши – о том, что важнее, и задумываться нет нужды.       Рюноске не уверен, насколько хватит Ацуши, чтобы не дать волю слезам. Акутагава чувствует их, видит нездоровый блеск в аметистовых глазах. Он не мог сказать, что Накаджима был слишком чувствительным, или плаксой, но юнец всегда реагировал немного эмоциональнее, чем нужно было. Но как-то слишком складно с этой чувственностью рядом шагала решительность и некое упрямство, когда дело касалось чего-то более возвышенного и бескомпромиссного. Этот диссонанс из неуверенности в себе и пьяного упорства вызывал у Акутагавы лишь непонимание и замешательство, в самом начале даже немного раздражение, но сейчас эти черты кажутся такими правильными, такими естественными, что делают Ацуши именно тем, кто он есть на самом деле. Парнишка взрослеет, что-то в его юношеской стати меняется, но Рюноске уверен, что глубинная доброта и сострадание намертво въелись в его душу и сердце. Акутагава не хочет, чтобы Ацуши менялся ни на йоту.       Ацуши стоит не так далеко от него, на расстоянии вытянутой руки, может, чуть больше, но эти несчастные сантиметры кажутся слишком далёкими. Накаджима так сильно душит в объятиях цветы, но ни один из лепестков не упал на землю. Они оба одновременно сделали шаг навстречу друг к другу, раньше Акутагава застыл бы на месте, но не в этот раз, больше никогда. Ацуши до сих пор смотрит как-то недоверчиво, не веря ни себе, ни своим глазам. Акутагава видит, как бегают его глаза, так и сверлит взглядом его плечо и обмотанную голову. Переживает, что тут сказать. Лицо Ацуши раскраснелось то ли от волнения, то ли от духоты, но небольшая капелька пота медленно стекает с виска. Никто не решился нарушить молчание; они смотрели друг другу в глаза и, кажется, слова не нужны были вовсе. Ацуши разорвал зрительный контакт и спрятался за чёлкой, насколько это было возможно; подбородок уткнулся прямо в розы. Рюноске наклонил голову вбок и заглянул в неспокойное лицо: тонкие губы едва заметно подрагивают, глаз почти не видно, лишь ресницы странно блестят. Ацуши коротко выдохнул и слишком резко поднял голову, у Акутагавы перехватило дыхание.       — Я так рад. У тебя получилось, Рюноске, – Ацуши улыбается так солнечно, что Акутагава чувствует, как может сделать всё и даже чуть больше. Нельзя. Никому нельзя так искренне улыбаться и вкладывать в улыбку всю душу, оголяя сокровенные слабости и чувства. Рюноске хочет выразить в ответ что-то такое же равноценное, стоящее этой прекрасной улыбки. Но получается лишь выдать взгляд, полный сожаления. Ацуши снова понимает его и медленно мотает головой, одними глазами обещая, что научит, непременно научит всему чёрствого и холодного Акутагаву.       Крошечные слезинки более не смогли вытерпеть. По нежным щекам плывут прозрачные капли, словно дорогой бисер сыпется из шкатулки. Ацуши тихонько шмыгает носом и спешно закрывает лицо плотным рукавом хаори, вытирая с лица мокрые дорожки. Юноша ещё крепче прижимает к груди букет, а с розочки на фуражке падает самый тёмный лепесток. Сам того не замечая, взгляд Акутагавы смягчается, а сердце болезненно стучит, застилая всё печальным туманом.       Акутагава аккуратно накрывает руку Ацуши своей продрогшей ладонью, отодвигая её от покрасневших глаз. Его глаза ещё больше стали похожи на драгоценные камни. Рюноске не пожалел, что не надел перчатки – напрямую чувствовать покалывающую мягкость искусной ладони просто восхитительно, не описать словами. Тепло разливается по телу, Акутагава чуть крепче сжимает руку, но так, чтобы не сдавить слишком сильно. Медленно поглаживает тыльную сторону ладони и удивляется, как только у кого-то может быть настолько шёлковая кожа, что не оторваться, даже у Гин руки были грубее из-за резьбы по дереву. Акутагава прижимается своим ледяным лбом к горячему лбу Накаджимы. Фуражка немного перекосилась, козырёк сдвинулся вбок, что выглядело немного комично. Шероховатая повязка жутко щекочет кожу, но Ацуши и не думает податься назад, наоборот, пододвигается чуть ближе. Их носы невесомо касаются друг друга, а редкое дыхание согревает и так разгорячённую кожу. Ацуши почти не моргает, жадно впивается в тёплый холод стальных глаз, пока на собственных очах высыхают последние слезинки. Акутагава действительно сожалеет, что никогда не давал особых поводов верить, надеяться. Тонкие брови немного изгибаются в виноватой форме, а губы кое-как принимают форму улыбки, не идеальной, но в неё вложено намного больше чувств, чем кажется на первый взгляд.       — Я в порядке. Я здесь, Ацуши, – на выдохе произносит Акутагава и прикрывает глаза, аккуратно наблюдая за бардовыми розами и прислушиваясь к шелесту бумаги и глубокому дыханию Ацуши. Так тепло и спокойно. Уверен, что в ближайшее время будет засыпать со светлыми мыслями; он надеется, что будет засыпать так до самого конца. Ацуши больше не плачет, только изредка сглатывает оставшийся болезненный ком. И впервые за долгое время обоих накрывает столь желанная вуаль облегчения.       Гин наблюдает за такой до тошноты очаровательной сценой, что подумывает изобразить нечто подобное на одной из дощечек и под злобно-смущённый взгляд брата подарить ему. Она попробует сдержать ехидную улыбку, но уж точно ничего не обещает. Гин так и держит пыльный картуз брата, прижимает двумя руками к груди. Когда кто-то случайно пнул к её ногам этот головной убор, она ни капли не сомневалась в том, что эта фуражка принадлежит брату. Если честно, Гин никогда терпеть её не могла, так как Рюноске имел очень вредную привычку – оставлять её, где попало, то за обеденным столом, то на её рабочем месте, то на собственном спальном месте. Но сейчас она, как никогда, была благодарна этой противной шляпе и даже пообещала, что почистит её, когда они вернутся домой.       Эти редкие порывы нежности и домашняя атмосфера воодушевляют проявлять похожие эмоции. Гин глубоко вздыхает и в последний раз смотрит на милующихся, прежде чем неожиданно подпрыгнуть к ним и с двух сторон положить руки на плечи, стискивая в лёгких объятиях. Ни тот, ни другой не ожидали такой детской выходки от девушки, но глупо было лгать, что это ни капли не умиляло. Ацуши немного вздрагивает и смущённо хихикает, прижимаясь чуть ближе к девушке и стараясь не уронить мешающийся букет. Акутагава ещё раз мысленно убеждается, что ради таких моментов стоит жить. Видеть, как Гин и Ацуши счастливо улыбаются – лучше награды за службу не придумать.       Акутагава почти не чувствует груз на своих плечах. Лишь ощущает, что ему не придется в одиночку бороться со слабостями и сомневаться в своих силах. Обещания сдерживать непросто.

Но они уже не кажутся настолько хрупкими.