Тоска

Праздновать дни рождения для стран давно уже считается редкостной глупостью. Эти даты — просто чистая формальность, практически никогда не совпадающие с реальными датами рождения, а больше нужные, скорее всего, для отчетности и документации. Какой-то день было удобно считать днём рождения — его и стали так считать. В двадцатых годах России сделали новые документы, с новой датой рождения. Тогда это было отчего-то критически важно, после же решили ничего не менять. Ведь какая разница. Россия всё равно эти праздники не любил. А теперь невзлюбил ещё больше. Ещё больше один, все предпочитают забывать о нём в предновогодней суете, и он, в самом деле, не особо то и против — пожалуйста, ему же проще. С утра позвонила Наташа. Больше говорили о всякой бессмысленной глупости, словно маленькие дети, смеялись, стараясь не затрагивать то, что им должно обсуждать. Россия сидел на подоконнике, ковырял пальцем засохшую краску, напоминая себе в сотый раз сделать хоть какой-то ремонт в вот уже тридцать лет не меняющейся московской квартире. Поздравления Наташи прозвучали как-то скомкано и неловко, и Иван также неловко засмеялся, поблагодарил, пожелал всего хорошего в новом году и отключился. Завтра будет не до этого. Оля ему не звонила. Своего пристрастия к алкоголю Россия не отрицал и не скрывал, и заполнять пустую квартиру пустыми бутылками казалось крайне логичным и правильным. И гостей Россия не ждал, особенно сегодня. Особенно таких. Хриплый и явно доживающий свои последние дни звонок оповестил о том, что начинающейся вьюгой, со смесью дождя и снега, кого-то ему занесло. Быть может — и Россия надеялся — что это кто-то из редких соседей, которые понятия не имеют, кому довелось жить с ними в одном подъезде, пришли спросить соли или какой-то ещё ерунды. Щелкнул замок, цепочка на двери, и хмурый взгляд наткнулся на довольно контрастную улыбку Америки. — Хей-хей, Брагинский! Грустишь-скучаешь? — он вручил ему красивый пакет с чем-то, заходя внутрь, снимая обувь, потому что иначе Россия его выгонит. Нахмурившись, Брагинский заглянул в пакет. — Это что? — Там вкусные конфеты. И хороший виски. А ещё я взял всякой вкуснятины, наверняка тут только пылью питаешься, и гирлянды! У тебя тут очень уныло! Прокричал Америка уже из кухни, и Иван, ничего не понимая, пошёл за ним. — Ты чего тут забыл? — Рад меня видеть? — Альфред обернулся, улыбнулся и подмигнул. — Я тебе тоже рад. Давай сюда всё. Он выставил руки вперёд, словно ребёнку, подзывая его к себе, и недовольный Иван поставил пакет на стол. — Я серьёзно. — Так я тоже, Эван, — Альфред расплылся в улыбке. — Ну правда. Дай мне тебя порадовать. — С чего ты взял, что меня это радует? Америка выдохнул немного нетерпеливо и раздраженно, склонив голову. Он достал гирлянду из пакета и смотрел на неё. — В любом случае, — Альфред вздохнул, поправляя очки. — Сегодня твой день рождения, а завтра — твой новый год, а у тебя тут серо и тоскливо! Меня вообще не должно волновать это всё, конечно, но считай это… мм… жестом альтруизма. Ради твоих людей! Они и так все грустные, а как им радоваться, если их воплощение сидит тут и тоскует! Россия закатил глаза, разворачиваясь и выходя из кухни. Вопрос о том, кто из-за кого тут ещё тоскует, конечно, спорный, но спорить Брагинскому не хотелось. В любое другое время, но не сейчас. Бросив «мне всё равно», он вернулся в гостиную, включил телевизор и принялся допивать то, что не допил. Америка недовольно посмотрел на него из дверного проёма и пошёл на кухню, включив там как можно громче музыку — в какой-то момент они соревновались, у кого звук будет громче, пока не застучали по батареям — и не выходил из кухни где-то с час. Странное чувство повисло в квартире, заключавшееся в очевидном «он не должен». Россия думал о том, что Америка не должен тут быть, не должен ему готовить ужин и пытаться поднять настроение, а Америка думал… что Россия не должен быть таким грустным. Невозможность порадовать его сильно давила на оставшееся чувство глубоко спрятанной совести и другие чувства, также спрятанные глубоко и давно. — Эй, воплощение тоски и одиночества! — Иван только хмыкнул, отпивая из бутылки, так что Альфреду пришлось появиться лично. — Я приготовил ужин! И пока оно остывает, добавим немного праздника. Россия следил за Альфредом раздраженным взглядом, размеренно продолжая пить, и чуть не пролил на себя алкоголь, когда Альфред плюхнулся рядом на диван. — Красота! — он отбивал ритм по коленям, толкнул Ивана плечом. — Ну скажи. — Волшебно, — безразлично ответил русский. Америка разочарованно выдохнул, опуская голову. Он всё же ожидал какой-то реакции, хоть чего-то, но русская тоска была совсем непробиваемой. — Иди поешь хотя бы, — расстроено протянул Альфред, неуверенно кивая в сторону кухни. Россия выдохнул, отставляя бутылку в сторону, и перевёл взгляд на Альфреда. Альфреда, которого сто лет назад он был также не рад видеть. Вернее, делал вид, что не рад. И внутри всё сжимается. Это совершенно неправильно. — Пошли. Будешь есть со мной, чтобы я не думал, что ты пытаешь меня отравить, потому что пока что всё так и выглядит. Тихо усмехнувшись, Россия поднялся, и Америка поднялся следом, воодушевившись, так что даже пропустил его слова мимо ушей. — Ахах! Я так и знал, что уболтаю тебя! Вперёд-вперёд! Подхватив Россию под локоть, он быстро утащил его на кухню, с громогласным «та-дам!» представляя продукт своего творения. По сути просто жаренное мясо и какой-то салат, в бутылкой виски в центре. «Он не умеет пить» — подумал Россия, глядя на бутылку. Потому что, если Альфред решит пить, ничем хорошим вечер не кончится. Спойлер: не кончился. Они распили бутылку на двоих, и в какой-то момент России даже стало весело. Шутить, подкалывать друг друга, и случайно навязчиво друг друга касаться. Случайно утыкаться друг другу в плечо и дышать горячо в шею, недоумевая, как они оказались на диване. Альфред совершенно не умеет пить. Он устраивается у России на плече, находит его руку и оглаживает пальцы, очерчивает контур ладони, слишком аккуратно и любовно, и у России внутри всё сжимается. Последний раз они так касались друг друга слишком давно. — Почему ты приехал? — голос России хриплый. Альфред отчего-то улыбается и пожимает плечами. — Рейсы отменили из-за непогоды и пришлось остаться? — Ага, — отстранённо отвечает Альфред, сжимая чужую руку в своей и прикрывая глаза. — Если что, я сказал правительству, что в гостинице, и даже номер там снял, так что не проболтайся! — Ещё чего, — лениво фыркает Иван. — Не хватало мне сознаваться, что ты у меня тут отшиваешься. Альфред улыбается — сонно и пьяно — и Иван целует его в макушку, отчего хватка на руке становится крепче, и тот судорожно выдыхает. — Я скучал, — тихо признаётся Альфред, спустя долгие минуты тишины. Пьяные признания дальше квартиры не выносятся. Россия уважает это правило. А такие признания не выносятся тем более — их Россия собирает в самое сердце, и хранит там. Голос Альфреда звучит грустно, хоть тот и очевидно старался, чтоб это было не так, и Россия судорожно вздыхает. Воздух словно закончился. — Я тоже. Он признаётся ещё тише. Это признание должно остаться тут, не услышанное больше никем и забытое наутро, просто потому что им нельзя. Снова, дальше. Нельзя. И чтобы не было больно — лучше и не начинать. Америка сжимает руку, судорожно дышит и притворяется, что это ничего не значит. И что поцеловать не хочется так, что внутри всё сводит. Россия перебирает светлые волосы, отмечая, что раньше они были светлее, и позволяет Америке заснуть у него на плече. Так, ощущая себя в безопасности, нужным и любимым, и это большее, что он может ему дать. Потому что завтра они распрощаются, неизвестно, увидятся ли так снова. Сложатся ли так обстоятельства — чтобы остаться незамеченными, быть достаточно пьяными для того, чтобы позволять себе такие вольности, а потом списывать это на алкоголь. И всё же это был лучший день рождения за последние несколько лет.