Одно касание

Тебя по частям принёс я домой, Разобранной куклой, но вскоре — В руках моих вновь ты стала живой, И сердце покинуло горе

***

Хелен Отис, пытавшийся найти хоть в какой-нибудь комнате покой от головной боли, вздрогнул и резко обернулся в сторону входной двери. Появление Слендермена чувствовалось ещё давно. Сначала на порог дома ступал страх, от которого любой нормальный человек был готов умереть на месте, лишь бы не встречаться с ним лицом к лицу. А потом, чем ближе был лесной ужас, тем больше портилась погода. Нарушался вечерний покой, и на его место приходили шум дождя, усиление ветра, раскаты грома и яркие стрелы молний. Да даже таким привыкшим к его влиянию, как он, было тяжёло чувствовать себя спокойным. Становилось сложнее дышать, очень хотелось забиться в угол, провалиться под землю. Но в этом месте не было угла, где можно было от него скрыться. Ибо окружавший безликого ужас присутствовал абсолютно везде. А дом, словно обречённый на гибель корабль в шторме, совсем немного смягчал хаос, творившийся на улице. Но длилось это не долго. Тишину гостинной нарушила открытая настежь дверь. Вместе с хозяином ужасного леса в дом ворвалась его свита: раскатистый гром, ослепляющие молнии и сильный ветер, на мгновение потушивший камин — единственный источник света. Но было в его ночном приходе что-то новое и до ужаса интересное. И вот тогда-то он впервые увидел её. Несмотря на тьму, на мгновение озаряющие светом молнии позволили ему увидеть маленького человечка в руках безликого. Нечто крепко-накрепко вцепилось в мокрый от холодного осеннего дождя чёрный пиджак. От врывающихся порывов ветра и грома создание вздрагивало. Увидев эту картину, он так и замер, сидя в зале с альбомом и карандашом в руках. — Ко мне. Он с трудом пересилил себя и подошёл. Красные от недостатка сна тёмно-голубые глаза в ожидании приказа устремились на безликого. — Возьми её, — сказал безликий и, не дождавшись ответа, отдал ему существо и ушёл наверх. Ребёнок был лёгким, но перспектива оставшиеся полчаса последнего дня осени провести с девочкой на руках не радовала. Уложив её на другом краю дивана, Хелен попытался снова приняться за дело его жизни — рисование. Но тотчас отбросил карандаш. Из-за недельной мигрени окружающий мир казался ужасным недоразумением. Боль, раскалывающая голову, делала его слабым и беспомощным. И эта слабость злила художника, ибо даже перспектива выйти на улицу была самой глупой на свете. Всё это приправлялось непереносимостью резких звуков и яркого света. В такие дни художник терял сон, который с каждым днём напоминал накатывающей волной усталости и недолгим забытием в бреду. А самое страшное горе было не столько головная боль, сколько невозможность рисовать кровавые картины. Как только в руках оказывался карандаш в глазах темнело, руки тряслись, щетина чесалась, что ещё больше выводило Хелена из себя. А если художник заставлял себя выводить хоть что-то на листах, то получался сущий бред, который вскоре летел комком в лапы огня. Все творения, развешанные по его комнате, казались бессмысленными и ничтожными. Иной раз у деятеля искусства возникало желание к чертям собачьим отрубить голову одним из топориков Тикки-Тоби и больше не страдать. Но тот их берёг также хорошо, как и Хелен свои краски. И эта безысходность сводила его с ума. Кинув в камин последние зарисовки, он откинулся на мягкую спинку дивана и уставшим взглядом уставился на создание, освещаемое огнём. Маленькое, худенькое, грязное тельце лежало, периодически вздрагивало. Нежно-розовое платьице было изодрано, испачкано кровью и грязью. Длинные волосы мокрые и прилипшие к телу. Языки пламени тщётно пытались дотянуться до слабого, кукольного, беззащитного существа с расстёгнутым на груди платье и разодранными коленками… По лбу, не переставая, текла алая кровь. Ручейками из открытой раны, растекалась по лицу. Отис не мог оставаться равнодушным к такому зрелищу. Он подошёл и присел возле неё на колени. По профессиональной привычке вытащив из кармана рабочего халата колбу, художник открыл её и приложил ко лбу. Он просто не мог дать пропасть будущей краске. Такое Хелен бы себе никогда не простил. Кровь, будто лава из жерла вулкана, стекала вниз и оседала на дне стеклянной посуды. Наконец-то за долгое время у него появилась новая кровь. Из свежей «краски» картины становились ярче. Ощущение при этом возникало такое, будто открываешь подарок на Новый Год. В голове проносились новые идеи, которые он воплотит. В особенности ему нравилась та, в которой он нарисует ангела. Милое создание, с обрубленными крыльями и окружённой расчленёнными частями тела, рисующего пальцами на стенах смайлики. Хелен бы и дальше представлял какие творения нарисует, если бы девочка часто не задышала. Художник отодвинулся и в недоумении убрал колбу в карман. Но гигантская кровоточащая рана в районе груди ответила на его вопрос. Упавший с неба ангел вновь собирался возвратиться на небо. А он, будто скорбящий родственник, провожал её в последний путь. Но в отличие от родных, он ничего не чувствовал: ни душевных терзаний, ни давящий ком слёз. Он постоянно видел то на лестнице, ведущей на третий этаж, то в прихожей детские игрушки и обувь. Слендермен так был заморочен делами в своём ужасном лесу, что забывал убрать за собой после ужина. Значит, и эта девочка исчезнет, присоединившись к числу других наивных детишек. По-любому её уже ищут. Подняли шум и назвали людей с собаками. Обыскивают каждый куст в поисках заблудившейся девочки. Боятся, волнуются за её жизнь, надеются снова услышать весёлый смех, увидеть светящиеся от новой игрушки глаза, почувствовать в своих объятьях. Но глупые людишки не знают правил тёмного леса. Не видели страшного монстра, хозяина леса, ставящего свои условия игры. И уж точно не поймут первого правила тёмного леса:если тьма в строгом костюме поглотила кого-то, то уже никто и никогда не увидит его живым. И всякие дети, вроде неё, не должны нарушать истины. Но что-то пошло не так: девочка с трудом открыла глаза, продолжая поверхностно вдыхать воздух. Хелен хотел было снова коснуться её, но почему-то вызвал у неё слёзы и панику. Мутно-зелёные глаза пронзительно смотрели на Хелена; тело затрепыхалось в попытках подняться, но от боли бессильно падало. Она всё пыталась отодвинуться, встать, убежать. Но смертельная рана будто прибила её к дивану. — Не надо…дядя Джон…прошу… «Почему дядя Джон?» Его ещё никогда не путали с кем-то. Каждая его жертва точно знала, кто перед нею. И называла его именем, которое он обожал. Убийца. Это слово доставляло ему безумное удовольствие, возносило его над другими людьми. Чувство эйфории наполняло жизнь смыслом. Но… «…кто такой дядя Джон?» Что это за непонятное имя? Такое пустое, безжизненное, мёртвое. Не вызывающее восторга. Что-то недоступное его пониманию, но выводящее из себя. Головная боль снова пронзила Хелена. Из-за этой глупой жертвы он почувствовал себя хуже прежнего. Это она во всём виновата. Да, она. И Слендермен. Оставил ему эту мелкую и бесящую девчонку, которая уже начала заливаться слезами и просить вернуть домой. Ох, пора это заканчивать. Действительно пора. Чем раньше — тем лучше. Всё и так уже зашло слишком далеко. Но Хелен не коснулся ножа, который постоянно находился в огромном кармане его халата. — Нет, — остановил его безликий. Он бы определённо ослушался Слендермена. Но глаза окутала пелена тьмы, а руки задрожали и отказались подчиняться. Новая беспощадная волна мигрени атаковала художника, сковала цепями боли и больше не отпускала. И в сотый раз он пожалел о приходе к Слендермену. Да, однажды безликий помог художнику, сделав его счастливым человеком. Он вдохнул в него жизнь, вручил кисти и краски, направил в том направлении, о котором он даже не думал мечтать. Но был в этой идиллии один очень важный минус. Лишение свободы. Слендермен постоянно контролировал своих подчинённых, тянул за нужные ниточки, не думая о чужом мнении. И отбирал нечто важное. У Хелена это было здоровье. Каждый раз, как приближался день сделки, он чувствовал себя немощным и несчастным. Он меньше двигался, ничего не ел и не пил, рисовал всякую чушь. По ночам не видел снов и забывался в бреду. Слышал чьи-то голоса. Много голосов. Они обвиняли его в смерти и требовали покончить с собой, отдав им на съедение тело и душу. Они желали вкусить сладкого мяса, вопили в предвкушении. И смеялись. Смеялись над его скорчившимся телом и тыкали пальцами. Тянулись своими корявыми грязными руками, пытаясь ухватиться за рабочий халат. Хелен кричал, ломал ногти и рвал простыни. Иногда даже заливался слезами, прятался под рабочим столом и не вылезал оттуда до рассвета. Сейчас он был на пределе истерики. Держался за голову и раскачивался. Ещё немного, думал он, и он закричит и не остановится, пока боль не закончится. — Что это с ним? — проговорила затихшая девочка. Она ещё была здесь и смотрела на его страдания. — Он болен, — ответил твёрдый голос, и от него Хелену снова поплохело, — Но я могу ему помочь, смотри. Боль, по велению палочки, исчезла также резко, как и появилась. Хелен мгновенно провалился на диван и глубоко задышал. Пришёл так ожидаемый сон. Он видел сидящего Слендермена. Он проводил своими костлявыми пальцами по каштановыми волосам девочки. И, на удивление, она не проявляла к нему страха. А спокойно наблюдала за полуживым человеком в синем халате, которому всё казалось сном. — Ты волшебник? — с удивлением спросила она. — Да, — ответил Палочник. — Я…всегда мечтала встретиться с волшебником. А ты добрый волшебник? — К сожалению, нет — сказал безликий и погладил её по голове. — Но я пришёл к тебе на помощь. — Я так рада, что ты услышал меня, — девочка слабо улыбнулась и с трудом взяла его за руку. Другой своей рукой Слендермен взял стакан с чёрной жидкостью. Но его остановил окрепший Хелен. Девочка вздрогнула и с тревогой взглянула на безликого. — С каких это пор ты спасаешь своих жертв? — прошипел художник. — Ей не место в особняке. — Кому место в особняке, а кому нет, решать мне. И не тебе, безумный художник, давать мне советы. Вдруг рука Хелена постепенно начала чернеть, а боль, словно кандалы, сковала и не отпускала. Но в художнике пробудился интерес и упорство, благодаря которым он смог вцепиться в руку безликого, не давая ему ничего сделать: — Ты решил завести себе игрушку? — улыбнулся, — Съешь её уже и забудь. — В ином мире она тоже не обретёт покоя. — сказал безликий и повернул голову в сторону девочки. Хелен тоже посмотрел в ту сторону и увидел ярко-зелёные глаза. В них отражалась палитра эмоций, которые знакомы любому убийце. Но в отличие от других глаз, в этих также было и иное.Когда она посмотрела на него, то на мгновение промелькнула ненависть, не по годам сильная злость и острое желание отомстить. Он увидел в её глазах то, что было близко ему. Хелена это удивило, но он не показал этого. «Минуту назад она билась в истерике при виде меня, а сейчас злится и готова пырнуть ножом. Ладно. Пусть будет по твоему, Слендермен. Сделай всё на высшем уровне. Пусть узнает, какого это жить с психами. В особенности с тобой, чёртов людоед. Я просто желаю увидеть в её глазах страх, когда она поймёт, кто ты на самом деле и что делает с такими, как она» — Делай, что хочешь, — закончил вслух Хелен мысленный монолог, прекрасно зная, что Слендермен слышал всё остальное, и отпустил руку. Он ожидал снова сковывающую тело боль и морально приготовился к адской расправе. Такая смелость была непозволительной роскошью в доме Слендермена. Даже самый главный прокси Тим Маски, который следил за порядком в доме и обладал большей властью, отхватывал за необдуманно сказанные слова Хозяину. Некоторые прокси, только появившиеся в доме и не желавшие жить по законам безликого, просто умирали на глазах остальных заживо сгорая, задыхаясь, умирая от боли. Некоторых Хелен даже не знал по имени. Да и в принципе он почти никого не знал по имени. Ему это было неинтересно. Но ничего не случилось. Он ничего не сказал. По неизвестным для художника причинам его слова вселили в Палочника неуверенность в своих действиях. Однако, она была не долгой. — Выпей чаю, Салли, — обратился к девочке безликий и протянул ей стакан. — И боль сразу же пройдёт. Хелен наблюдал, как девочка с трудом выпивала жидкость и всё больше удивлялся происходящему. Всё действительно было похоже на сон. ​Он впервые слышал, чтобы Слендермен называл свою кровь «чаем». Ему же сказали всё понятным языком. А точнее он сам видел, как кровь стекала с запястья монстра в кружку, как она сама собой закипала и пахла нефтью. Отвратительна же она была и на вкус. Но выплюнуть эту дрянь уже было невозможно, как бы не хотелось. Она как ком в горле застревала и перекрывала воздух. А ещё безликий впервые назвал хоть кого-то по имени. Даже близкие к нему прокси не удостаивались такой чести, а эта малявка сразу же получила всё его внимание. Очень странно и непохоже на него. Как будто у него появилась душа, которой у него никогда не было… …либо её никто не замечал… «Нет, — отстранил эту мысль художник, — Её не было и не будет никогда. » После отведанного напитка, девочка стала задыхаться, дёргаться, хрипеть. Зелёные глаза закатились, руки потянулись к горлу. Но ещё мгновение — и она лежала неподвижно в небрежной позе. Глаза слегка были приоткрыты. Выпитая жидкость водопадом выливалась изо рта. Безликий нежно взял её за запястье и прощупал пульс. «Избавься от тела»— как кинжал пронзила художника мысль, не принадлежащая ему. Он зажмурился от боли, а когда открыл глаза, то понял, что остался с телом наедине.

***

Лес был холоден и мрачен к своим гостям. С неба продолжал лить дождь, но не такой сильный, как раньше. Природа ещё не отошла от прихода монстра и вряд ли оправится до рассвета. Хелен шёл по засыпанной ветками дорожке. В правой руке была лопата, на левом плече — неподвижное тело. Из всех возможных способов избавления он выбрал самый затратный и не подходящий для его состояния. Почти всегда он просто сжигал тела в печи и не заморачивался. Но видимо двухнедельное домоседство сделало своё дело и именно сегодня, когда ему стало хуже некуда, решил прогуляться по лесу. Глаза долго не могли привыкнуть к темноте, из-за чего художник не раз спотыкался и падал. Но прогулка всё же немного взбодрила его, ибо напомнила себя же, который месяц назад убивал, рисовал смайлики на стенах и убегал от полиции. А когда возвращался, сразу же принимался рисовать картины новыми красками, идеи которых нескончаемым потоком приходили ему в голову, и не заканчивал, пока не использует всю кровь. А когда она всё же заканчивалась, он заваливался на кровать и мгновенно засыпал глубоким сном и спал до позднего вечера и всё начиналось заново. Так образ жизни нравился художнику. Как он хотел вернуть Хелена Отиса Прошлого. Но сейчас же он слабый, еле волочащий ноги Хелен Отис Настоящий. И это состояние очень бесило, но ничего сделать он был не в силах. Через какое-то время блужданий по лесу, он остановился. Дождь на тот момент уже прекратился и из-за облаков вышла луна. Она осветила поляну тусклым светом, помогая художнику принять окончательное решение. Копать землю было невероятно тяжело. После длительного дождя она была мокрой, превратилась в кашу. Но копать долго и не надо было. Хватало снятой, как скальп, травы. Дальше Лес сделает всё сам. Он уложил тело в мокрую землю, отошёл на небольшое расстояние и присел под деревом. Казалось ничего не происходило. Но только длительно проживающие в этом лесу знали, что процесс запущен. Видели небольшие колючки, которые походили на острие иглы, возникшие от попавшей на землю крови. Вскоре они превратятся в острые, как колья, ветки с шипами, которые как плющ обовьют то, что им дали. Они сотню раз проткнут тело своими шипами, чтобы больше получить крови, а потом утянут жертву под землю. Хелен видел это сотню раз и толком не смотрел на то, что происходит на поляне. Он погрузился в раздумья, отвлекаясь от боли. В особенности его интересовало то, почему он вмешался в дела Слендермена. Он никогда не лез не то что к безликим, а вообще к остальным. Кроме холста и крови он ничего не видел. Редко слышал диалоги остальных и почти никогда сам не начинал диалог, не знал, кто с кем дружит, кто враждует. Предпочитал больше проводить время в комнате, в окружении картин, красок, разнокалиберных кисточек и атмосферы искусства. Вокруг была Вселенная, где никого не было вокруг кроме искусства и его самого. Большего и не надо было. Люди нужны ему были только для красок. Только в этот миг они приносили хоть какую-то пользу. А в остальном они только и умели, что разрушать жизнь. Даже если ты им ничего плохого не делал. Тогда чем его привлекла эта девочка, из-за которой он полез к безликому? Почему ему так захотелось остановить его руку? Казалось, ответ лежал на поверхности. Некоторые прокси говорили о том, что ближе к дню сделки в них просыпались такие человеческие чувства как доброта, совесть, помощь слабому. Это были до жути непривычные чувства, которые хотелось оттолкнуть, но с каждым днём они увеличивались и мучали, напоминая о прошлом. Но у Хелена такого никогда не бывало. В этот тяжелый период жизни он корчился от головной боли и мечтал, чтобы всё это поскорее закончилось. В моменты слабости он жалел только себя, а не других. Те же голоса, требовавшие его плоти, не вызывали в нём желания посочувствовать им, а только более заставляли чувствовать себя ничтожным. Если не это послужило причиной, тогда что же заставило это сделать? Какая Муза надоумила его так поступить? …Муза… Он в осознании резко взглянул в сторону девочки. Он увидел, как лунный свет касается её одежды и тела, превращая в подобие куклы. Увидел, как колючая трава укрывает её одеялом, не впивается. Даже ужасная и отвратительная для художника природа восхищалась тем, что ей дали и растягивала удовольствие. И сама от того становилась красивее в его глазах. Ещё мгновение — и с неба стали падать снежинки. Тут то художник и получил ответ на свой вопрос. Вспомнил, что в очень редких исключениях люди служили ему не как инструменты для рисования. Иногда они превращались в прекрасных муз, за которыми он долго наблюдал, а потом изощрённо убивал. А их алая кровь становилась искусством и делала Вселенную на долгое время прекрасной. Особенно это выручало во время творческих кризисов, когда творить совсем не хотелось. А Музы были как глоток свежего воздуха, которого хватало на сотни картин. Вот и эта девочка стала для него Музой. После долгого пребывания в оковах боли, тоски и творческого кризиса, она немного облегчила его страдания. А новая «краска» а так и просилась оказаться на холсте в виде кровавого ангела. Желая начать творить новые картины, вдохновлённый художник хотел уже было отправиться скорее в свою комнату, но детский, до жути знакомый голосок заставил его остановиться и резко повернуться в сторону говорящей. — Здравствуй, дядя. Перед ним стояла Салли. Художник сразу отметил, что от смертельной слабости её не осталось ни следа, голос стал жёстче и увереннее, а в изумрудных глазах горел огонь мести. — Как ты… Только успел выговорить художник, как вдруг не почувствовал земли под ногами. Он буквально парил в воздухе. Краем глаза он увидел за ней тело девочки. «Призрак? Неужели такое возможно…» Это была последняя за тот день мысль Хелена. Потому что в следующее мгновение он полетел в одно дерево, затем ударился со всей силы о другое. Тело охватила сильная боли и вырвалась из тела криком и алой кровью. Он видел, как она безумно улыбается, как водит ручонками то в одну сторону, то в другую. А он как марионетка покорно подчинялся приказам. Наигравшийся и вдоволь насмеявшись, девочка отпустила его. Чувствовал Хелен себя паршиво. Движение далось с трудом и закончилось кашлем с кровью. Сознание покидало, но он так не хотел этого. Потому что увидел, как призрак приближалась к нему, а вокруг неё витала зелёная аура. Но из-за боли он даже не мог двинуться, не то что пуститься в бегство. Потому ему только и оставалось принять смерть именно так. Пожалуй, это была бы одна из самых нелепых смертей. Смерть от рук девочки-призрака. Над ним бы точно посмеялся весь дом. Он уже смирился со сложившейся ситуацией, как вдруг снова почувствовал присутствие Слендермена. Безликий оказался перед девочкой, закрыв собой художника. Это был второй раз в жизни, когда художник почувствовал спокойствие рядом с Слендерменом, отчего сразу же отключился.