Рождество для фигуриста

— Ну рассказывай. — Что рассказывать? — Как заставляешь всех так сильно ахуевать от своего выступления. — Юнги, мы в прямом эфире! Именно с этого диалога началась их длинная дружба, продолжающая уже второй год. В тот день Чимин, как обычно, исполнял на соревнованиях что-то за гранью реального. Лезвия его коньков плавно скользили по ровной поверхности льда. Он, словно самый настоящий художник-мороз, вырисовывал на замёрзшем оконце незамысловатые узоры, изящно переставлял ноги, сначала одну, затем другую, избегая малейших ошибок. Чимин был перфекционистом до мозга и костей, что помогало довести выступления до задержки дыхания и тихих слёз восхищения. Его руки, изысканные и аккуратные, завораживали. Хотелось отдать этому мальчику весь мир, своё чёртово существование, когда он в очередной раз поднимал их вверх, чуть сжимая в прекрасном изгибе и опуская пальцы лепестками белых роз. Его тело чувствовало, казалось бы, даже самые тихие ноты виолончели в той самой классической постановке. Более того, каждый раз Чимин становился её забытым дополнением: без выступления этого паренька уже невозможно было слушать ту музыку, которую он откатывал секунду назад. Произведения великих композиторов оставались безликими и будто пустыми, когда он развязывал шнурки своих белоснежных коньков. Чимин же без всякой музыки оставался искусством. В чистом его проявлении. Взгляд Юнги загорелся, когда он получил задание взять у известного фигуриста Пак Чимина интервью. Его выступления, трогавшие сердца всего населения Сеула, производили впечатление на самого Юнги не раз. Не сказать, что он об этом интервью мечтал годами, всего лишь каких-то триста шестьдесят пять дней. Именно поэтому в тот день не смог сдержать эмоции при себе и просто промолчать. — Юнги, мы в прямом эфире! Какого чёрта ты материшься? Сейчас наш гость просто развернётся и уйдёт. Чимин же немного краснеет, поправляет капюшон своей тёплой меховой кофты цвета карамели и ярко улыбается, складывая руки в замок. А затем выдаёт то, чего Юнги совершенно не ожидает. — Да ладно, всё заебись, — подмигивая, отвечает прославленный фигурист, мечта любой девушки и бабушки, женщины в декрете и возможно немного каких-то Мин Юнги, которые совершенно не ожидают подобного от маленького милого ангелочка в коньках. Интервью, кстати, прошло без всяких казусов. Юнги немного скупился на эмоции, Чимин же не скупился на милоту, от чего атмосфера в маленькой студии поселилась дружеская и располагающая к себе. Фигурист притягивал своей теплотой, журналист — оригинальностью, которая обычно не свойственна такому роду деятельности. Чимина не заваливали глупыми вопросами о том, сколько девушек просыпалось в его постели, трусы какого цвета он носит на репетиции и как относится к какой-нибудь известной зарубежной звезде. Его спрашивали про отдачу, ощущения во время танца, и всё это время он ловил ту искренностью, которой одаривал его молодой человек в чёрном костюме. И хоть тот пытался казаться холодным, впредь сохраняя официальный тон, но продолжал упускать одну важную деталь: Чимин любил лёд. — Отстань, Юнги, я выйду на лёд! — Чимин, закусив губу, яростно зашнуровывает свои новые коньки. Просто те старые, счастливые, от него спрятали. И никто иной, как его самый-самый лучший друг. С момента их встречи прошло два года, а, Пак, кажется, впервые так сильно хочет огреть Мина сковородкой или чем потяжелее. Фигурист вновь чувствует сильную хватку в районе предплечья и ловит чужой холодный взгляд. — Только через мой труп, Пак Чимин. — Что ж, если ты великодушно разрешаешь, то, пожалуй, я поступлю именно таким образом. — Не слышал, что сказал врач? — Не слышишь, что говорю я? — Чимин, — цедит журналист сквозь зубы, а затем видит потерянный взгляд карих глаз, что раньше горели так лучезарно и даже немного неестественно. Чимин любил фигурное катание. Чимин жил фигурным катанием, и даже грёбанный месяц без коньков способен превратить его жизнь в пыль. Чимин не может жить без этого скрежета лезвия об лёд, зачарованных взглядов зрителей и пронзительной музыки, в которой тонуло его сердце. Чимин любил фигурное катание, но Юнги любил Чимина сильнее. — Юнги, пусти меня, — дрожащим голосом просит фигурист. У Пака нет сил на борьбу, какие-то глупые ссоры, которые в их тандеме происходили частенько. Но сейчас последнее, что хотелось сделать — это выяснять отношения. У Чимина в сердце поселилась надежда на то, что Юнги, как верный друг, поймёт его, отпустит и скажет: «Дорогой Чимин, шнуруй обувь и шуруй отсюда», но нет. Юнги всё-таки оказался хуёвым другом и продолжал смотреть на фигуриста, как на нашкодившего кота. Юнги закатывает глаза, когда замечает умоляющий взгляд, боясь не выдержать и поддаться мальчишке, который знает его слабости, как хангыль. — Я забочусь о тебе, разве не понимаешь этого? — Юнги понижает голос, не желая сильно давить на и так взволнованного друга. Чимину сейчас явно крик не поможет. Он растерян. Он потерял дело, которым жил уже десяток лет, и неизвестно, сможет ли найти нечто подобное. Сейчас Пак — величайший фигурист, кумир миллионов, лишь простой мальчик из Пусана, лишённый возможности дышать. Чимин чувствует себя брошенным посреди незнакомого города вредной старухой судьбой. Фигурист переходит на шёпот: — Ты же знаешь, как мне сейчас плохо, Юнги-хён. Почему ты позволяешь мне страдать и дальше? Разве ты не любишь меня? — его слёзы снежинками скатываются с уставшего лица, не покрытого яркой косметикой выступлений. И сердце Мина дрожит неистово, когда он слышит такие слова с уст младшего. Журналист бы хотел сейчас отпустить, позволить, ведь он, как никто другой, знал, насколько всё это важно для его друга. Но вместо того, чтобы отпустить, он обхватывает ладонями аккуратные запястья и еле держится, чтобы не коснуться их губами. Как же хорошо, что он годами учился профессионализму журналистов и не выдавал те самые эмоции, которые его душу переполняли в данную секунду. Хотя, пару раз хотелось зафейспалмить при разговоре с очередным крутым рэпером с золотыми цепями и зубами. — Послушай, я прекрасно осознаю и понимаю, что тебе крайне отстойно, но, — Юнги тяжело вздыхает, пытаясь донести до друга всю серьёзность его слов, — если сейчас ты не перетерпишь, то потом и вовсе не сможешь выйти на лёд. Оно тебе надо? Чимин задумчиво переводит взгляд куда-то в сторону от Юнги, пытаясь спрятаться от его твёрдого взора. Вот что-что, а перед этим холодом он чувствовал себя странно и больше хотел стать белочкой, чтобы залезть в какую-нибудь нору. — Но как же мои Рождественские программы? Я катаю их каждый, каждый год, хён. Без них это время теряет всякую атмосферу. Я начинаю чувствовать себя бесчувственной куклой. При чём из дешевого пластика и вылезающих от касания волос. Это… — Ты хочешь рождественскую атмосферу? — дерзко спрашивает Юнги, глядя на Чимина сверху вниз. Фигурист медленно кивает головой, не ожидая подобного напора. Журналист же склоняется к его уху и шепчет тихое: — значит, ты его получишь. На самом деле сказать это было легче, чем придумать. Вот как в сериалах герои так пафосно говорят первое, что приходит на ум, а затем исполняют это в жизнь? Уже через час Юнги был готов выдирать волосы на голове, пытаясь достать из бесполезной штуки хоть какие-то жалкие идеи. Вот что сделать? Чимину, как в детском саде, Санту пригласить? В эльфа переодеться и заставить прыгать через обручи? Прийти в костюме сосиски в красном колпаке и станцевать танец маленьких утят? Господи, да в какой стране вообще так приход нового года отмечают? Всё было не то. Чимин был особенным. А Юнги… А Юнги просто любил его, в очередной раз не переходя черту в их общении. Он не знает, в какой момент всё пошло не так. Может быть, когда он назвал выступление Чимина охуенным в прямом эфире популярного канала Сеула? А может быть, его сердце ускорило темп в тот момент, когда они дрались за сосиски, потому что ту, что более зажаренная, этот ребёнок есть не хотел? А может быть, Юнги посмотрел на Чимина немного дольше в тот момент, когда младший увидел первые снежинки и с улыбкой удерживал ладонью каждую? Нет, наверное, это всё же случилось в тот день, когда Юнги подхватил Чимина после его случайного падения. «Фигурист не фигурист, если не научит своего друга стоять на коньках» — убеждал он журналиста. «Просто признайся, Чимин, что ты хочешь убить меня и забрать тот самый кактус с окна». Юнги перелистывает очередное интервью, обрабатывая его на финальную проверку, когда в дверь звонит никто иной, как Чимин. Журналист удивлённо бросает на него вопросительный взгляд, пока Пак уверенно расстёгивает своё пальто и достаёт бутылку красного вина из бумажного пакета. — Ты, сволочь такая, лишил меня обворожительного вечера на коньках, почему мне приходится ходить в этой тупой обуви от гуччи? — судя по состоянию Чимина, это не единственная его бутылка. Пухлые щёки покраснели, взгляд заволокла дымка пьяного тумана, но яснее всех веселье младшего выдавал его звонкий голос, — теперь ты просто обязан, Мин сволочь Юнги, стать моим собутыльником. Юнги, наверное, ужасный человек, но он принимает вид самого довольного кота в мире. Нет ничего веселее, как Чимин, отдыхающий от дел. Его круги под глазами наконец-то пропали, а кожа приобрела здоровый оттенок. Всё-таки он слишком часто перерабатывал и сейчас, как никто другой, заслужил этих каникул. — Проходи, горе моё луковое. Первый бокал пошёл на ура. Второй тоже. На третий даже грустному на первый взгляд Чимину стало весело. Юнги же расслаблено сидел и слушал его причитающие речи. Зачастую в их компании Чимин был из тех, кто много-много говорил, Юнги же, как настоящий журналист, задавал наводящие вопросы и внимательно слушал. Но во время их традиционных попоек без каких-либо традиционных праздников они менялись местами. У Юнги развязывался язык, а у Чимина горел заинтересованный взгляд. — И всё-таки, мне иногда так жаль, что ты не какая-то звезда. Думаю, ты из тех, кто должен давать интервью, а не брать их. Ты намного интереснее меня, — Чимин срывается на пьяное откровение, которое у Юнги не вызывает ничего, кроме смеха. Звезда? Какая из него звезда? — О Боги, Чимин, только ты можешь назвать меня сволочью, а затем похвалить… Вот давай. Попробуй взять у меня интервью, это же все могут. В Чимине вмиг загорается его детская непосредственность. На самом деле это так странно видеть перед собой разомлевшего Чиминни в растянутом пушистом свитере, воспроизведя в голове картинки красивого и изящного Пак Чимина в костюме с блёстками. Замечать, как его пронзительный взгляд захватывает нервную систему всех сидящих на трибуне, а затем просто наблюдать, как его глаза фейерверками искрятся на твоей собственной кухне. — Сколько девушек у тебя было? Юнги, кажется, выплёвывает глоток вина, когда слышит подобное от Чимина. Что ж, а это интервью обещает быть интересным. — Всего лишь пять. Мне просто парни больше нравятся. — Любимая поза в сексе? Если бы Юнги сейчас пил вино, то оно явно бы полетело в ангельское личико Чимина. Так, стоп. А настолько ли оно было ангельское? Только если он не превратился в ангела смерти. — Ложки, знаешь такую? Называется странно, а ощущения просто во, — показывая большой палец, самодовольно говорит Юнги. Его подобные темы не смущали в отличие от трезвого младшего, который при упоминании любой близости неуверенно мялся и отмахивался работой. Пьяный же Чимин, видимо, набирался смелости, которая нравилась Юнги в любом его состоянии. — Нет, не знаю. — Надо обязательно попробовать. Чимин наигранно кивает и выпивает бокал залпом, мечтая ударить себя по лбу. Потому что он хочет, очень хочет, но только с одним человеком, сидящим прямо перед ним и лучезарно смеющимся с красных щёчек своего тонсена.

***

— Ты привёл меня куда? В карцер? — Чимин не выдерживает и хихикает, когда чувствует как его за руку тянут в незнакомое, но такое громкое помещение. — Хуже. К детям. — О боги, о боги, за что же мне такое наказание? — Ты хотел выкрасть ебанные коньки, пока я дрых на диване, пожертвовав тебе свою большую кровать, как самый охуенный в мире друг. Теперь вот, веселись. Первая мысль, когда Чимин видит перед собой большое количество детей — это мысль о самом скором побеге в мире, который бы вошёл в книгу рекордов гиннеса. Вы не подумайте, фигурист любил детей, их улыбки, наивность и веру в лучшее, но Чимин не любил любить кого-либо в тот период, когда на душе мягко говоря не очень. Он посещал детские дома, делал пожертвования, но ненавидел делать что-то, потому что так надо. А затем фигурист замечает подле себя своего лучшего друга, одетого в пушистый костюм оленя. Чтобы Юнги пошёл на это? Да ни за что. Он всегда был любителем серьёзности, холодной выдержки на публике и сосредоточенности. А сейчас он стоит, довольно лыбу тянет и махает детишкам в нарядных костюмах. — Ты что?.. — Боже, улыбнись, ты какая-то прямо побитая Эльза. Дети сейчас подумают, что ты их реально заморозишь. Чимин открывает рот и переводит взгляд на свой костюм, а точнее… платье. Голубое платье с серебряными вставками, переливающееся, словно снег на солнце, всеми цветами. Юнги, предатель этакий, так вот почему ты такой довольный в своём костюме. — Вот ты олень, — тихо шепчет Чимин, метая на Юнги взгляды-кинжалы. Тот лишь пожимает плечами и улыбается довольно. — Да, я такой, — пафосно проведя по рогу, самодовольно выдаёт журналист, совершенно не пугаясь чужих угроз. Которые, конечно же, слетают с красивых сладких губ младшего. — Я тебя убью. Я просто тебя убью, Мин Юнги. — Ну… Отпусти и забудь? — Ты забудешь. Ты сейчас свою мать забудешь, понял? В следующую секунду Чимин реально устроил программу на высшем плане, все ведущие бы молча поапплодировали. Никак иначе назвать ту сцену, которую наблюдали все дети, невозможно. Эльза, которая вовсе не была Эльзой, яростно гналась за Свэном, который на сто процентов был оленем. — А что она пытается сделать? — тихонько спрашивает девочка с забавными хвостиками у другой девочки в костюме феи. Та крепко прижимает к себе волшебную палочку и с опаской смотрит на неё, шепча едва различимое: — Может быть пытается заколдовать? — Ты умрёшь в мучениях, тебе ясно? Готовь место у ивы, а пока я попробую взять себя в руки и не испортить праздник детям, — Чимин останавливается и пытается восстановить дыхание, поставив руки на талию. А затем с обворожительной улыбкой поворачивается к группе детского садика, дружелюбно расставляет руки в стороны и приветствует всех присутствующих. Юнги радостно показывает ему большой палец вверх каждый раз, когда Чимину удаётся наладить контакт с непоседами и вжиться в роль Эльзы. Фигурист же еле сдерживается, чтобы не показать ему средний палец вверх. Он всё ещё приличный человек, записавший себя в историю фигурного катания и школу этикета. Лишь когда дети отвлекаются на мешок с подарками, он позволяет себе нарушить правила этикета и послать Мин Юнги нахер. — А сейчас каждый может сесть на коленки Эльзы и загадать своё самое пламенное желание. Первым на колени к Чимину садится та самая девочка с двумя милыми хвостиками. Она неловко мнёт своё чёрное платье с красными маками и избегает пронзительного взгляда. Чимин, настроение которого явно повысилось, искренне спрашивает её о самом важном желании. — Все девочки мечтают о принцах, а я мечтаю о том, чтобы стать кем-то важным. Я хочу найти любимое дело. Улыбка Чимина меркнет лишь на секунду, а затем он аккуратно заправляет светлую прядь за чужое ушко и смотрит на юную трудягу с теплотой. Он не мог не увидеть в ней, такой целеустремленной и горящей девочке, себя маленького. Когда впервые встал на коньки, случайно пару раз коснулся льда носом и в конце концов почувствовал себя птицей, свободной и парящей. Аксель, тулуп — он брал от фигурного катания всё, что мог. — Ты обязательно найдёшь такое, малышка. А принцы, — бросив взгляд на Юнги, играющего с детьми в прятки, — на первый взгляд они могут показаться оленями, но потом ты поймёшь, какой из них олень всё-таки твой. Не надо торопиться по этому поводу. Далее всё проходит более спокойно. Одни желают самокат, другие набор кукол Барби с домиком и собачками, а Чимин прибить Мин Юнги, который одел его в потрясающий костюм принцессы Диснея. Ведь в конце его заставляют петь, какой же Дисней без их фирменных песенок, да? — Пойте. — Чего? — По программе вы должны петь, — шепчет ему на ухо противно какая-то женщина в чёрном, как уголь костюме. Её высокий хвост, собранный некоторыми прядями в пучок, делал незнакомку больше похожей на старую злую ведьму. Чимину она кажется крайне неприятной. — По программе я должен сейчас лежать на диване и смотреть видосики с котиками на ютубе, а не вот это всё. Ярость Чимина проходит, когда он видит подле себя девочку, которая однозначно покорила его сердце и, кажется, решила воспользоваться этим. Она просит спеть его ту самую легендарную песню, которая взорвала все площадки мира. И Чимин начинает петь. Да, попадая далеко не во все ноты, но, извините, попросите сейчас певца выполнить тройной аксель, мы посмотрим на это. Для Юнги же его пение было пением ангелов в рождественскую ночь. Словно звон самого приятного колокольчика, голос Чимина проходил в самое сердце и заставлял его трепетать в радостном, полном безграничной страсти, танго. Он был сладким, как мёд, только собранный пчёлами на летнем лугу и лился патокой, как нуга в палочках сникерс. Его размеренный тембр, ласковый и успокаивающий тон дарили внеземное наслаждение, находящееся среди ватных облаков. Чёрт, Юнги никогда так сильно не хотелось зажать Эльзу, как сейчас. «Отпусти и забудь» — песня, которая, видимо, посвящена нервам Мин Юнги. Чимин устало заходит домой и кидает пальто в сторону. Нет, надо же, вечно серьёзный на публике Юнги на день перевоплотился в смешного оленя ради него, Чимина. Кому расскажешь — не поверят. Фигурист такие моменты особенно ценил. Разрывались шаблоны, все стереотипы делились на кусочки и выкидывались в мусорное ведро. Он понимал, что был единственным на Земле человеком, который знал другую сторону Юнги. Немного забавную, с утра сонную и чуть потрёпанную после трудного рабочего дня. Чимин знал во сколько Юнги завтракает, какой галстук надевает чаще всего и кого в шоубизнесе терпеть не может. Он любит холодный американо по утрам, а вечерами расслабляться с граммом виски, переписывая статью в сотый раз. Когда он злится на собственные ошибки, то мило хмурит носик, а когда излишне доволен собой, то кидает в зеркало взгляды-сердечки, которыми обычно одаривает его Чимин в тихом углу комнатки. Юнги не видит чувств Чимина, а Чимин прямо сейчас видит перед собой снежный шар, который подарила ему какая-то девочка из детского садика. Одеть Чимина в Эльзу — уму непостижимо, так, конечно, может только Мин Юнги. Несмотря на острое желание прилепить лицо журналиста на табло для дротиков, фигурист чувствует неодолимое счастье. Полученные сегодня эмоции повысили его новогоднее настроение на четверть, он даже на секунду забыл, чего лишился в сказочном декабре. Сильнее всего сейчас хочется обнять Юнги и прошептать ему на ухо нежное «спасибо», но Чимин лишь скатывается вниз по стене и довольно улыбается, прокрутив события сегодняшнего дня в голове. — Ты какой-то поникший. — Не на тебя вчера платье надели, Мин Юнги. — Ой да ладно, тебе же понравилось, — подмигивает журналист, отпивая холодное американо. Чимин прижимает руки к груди, окутывая парня псевдо недовольным взглядом, — радуйся, что я принёс тебе не его. Фигурист ещё раз осматривает свой свитер, который принёс ему Юнги сегодняшним утром. Это была большая мягкая вещица с оленем в приятных красно-зеленых и кофейных тонах, в которой Чимин буквально утопал. А Юнги, замечая, как пальчики Чимина прячутся в длинном рукаве свитера, незаметно кайфовал, задерживая свой взгляд немного дольше, чем нужно. — О да. Так приятно, что ты мне подарил свитер со своим портретом, — с каменным лицом говорит Чимин, через секунду чувствуя удар прилетевшей в плечо подушки. Он не выдерживает и смотрит на Юнги, замечая, как сильно тот пытается состроить злое лицо. И Чимин года два назад бы резко замолчал, испугавшись, но сегодняшний Чимин может лишь звонко посмеяться, обхватив талию руками. Юнги при таком Чимине долго серьёзный вид держать не может, потому срывается на смех, подрагивая плечами в такт. — Я тебя ненавижу, — выкрикивает он, сквозь хохот. — Неправда, Юнги, — опуская голову в сторону, мило улыбается фигурист, — ты любишь меня. Журналист перестаёт смеяться под давлением чужого пронзительного взгляда. Он отводит свой в сторону часов и показательно охает, хлопая себя по бёдрам. А затем быстро просит Чимина собираться на важное мероприятие, да одеть что потеплее. Фигурист кивает головой и загорается нетерпением, граничащим с вдохновляющим восхищением. Юнги снова решил довести его до сердечного приступа. — Боже, ты даже в салон повесил пахучку в виде ёлочки. Хён, ты меня реально поражаешь, — быстро пристёгиваясь, отшучивается Чимин. Раньше в машине Юнги можно было встретить целое ничего, кроме руля в чёрном чехле и чистого зеркала заднего вида. Ладно, на самом деле в бардачке всегда лежала любимая Чимином молочная шоколадка с вкраплениями клубнички, но самому Чимину не стоит знать об этом. — Просто это, однозначно, важный год моей жизни. Сердце Чимина пропускает удар, когда Юнги поворачивает в сторону катка, дорогу к которому фигурист знал лучше, чем к собственному дому. Он не решается спросить о том, что друг задумал. Доверие в их отношениях — главная составляющая, которая помогает изо дня в день сохранять дружбу. Когда Юнги за руку проводит его на трибуны, показав привычные белые коньки, Чимин не может даже улыбнуться. От шока, что сковал его сердце, как частицы сахара в рафинаде, немного подрагивали руки. — Что это? — Ты не занимался всего неделю, а уже забыл свою привычную обувь? — Юнги присаживается на корточки подле ног Чимина и развязывает шнурок на ботинках с небольшим каблучком, пока младший продолжает откровенно тупить. Журналист чувствует лёгкий шлепок по руке, — я поговорил с твоим врачом. Он разрешил покататься немного, но при том, что мы будем очень аккуратными. Он сказал никаких поддержек и выбрасываний… Как будто я умею это. — Нет, ты что, сейчас серьёзно просто берёшь и надеваешь на мои ноги коньки? Ещё неделю назад Юнги был готов убить Чимина за единую мысль о коньках, а сейчас самолично зашнуровывает их, аккуратно держа за лодышку. Кто укусил этого парня? — Видимо, ты сам не можешь. Кому-то же надо это сделать, а то время аренды катка закончится. — Ты что арендовал каток? — удивлённо спрашивает Чимин, чувствуя, как тёплая ладонь отпускает его ногу. — Нет, тут пустота просто потому что сейчас все на распродаже алиэкспресс, — улыбается Юнги, глядя на всё ещё растерянного Чимина. — Давай, время не тяни, ножки в ручки и шагом на каток. Фигурист аккуратно спускается с трибун, крепко держась за поручни. Он нерешительно ставит ногу на поверхность льда и замирает, душой чувствуя тот момент, который не проживал уже неделю. У Чимина не было ничего, кроме этого холодного помещения и Юнги, согревающего его своей улыбкой каждый день. И сейчас, без одной детали, он чувствовал жуткую неправильность, страх внезапного падения, после которого он уже никогда не смог бы исполнить душераздирающий номер. Чимина пугала та ответственность за самого себя, которая рухнула именно на его плечи, такие хрупкие в данную секунду. Он жалобно поворачивается в сторону Юнги, не в силах сделать следующий шаг. Пак опускает рукава свитера сильнее, пытаясь избавиться от того дискомфорта. Чимин уговаривал старшего отдать его коньки, но сейчас, чувствуя их на своих ногах, не находил той смелости, которая помогла бы ему коснуться острыми лезвиями льда. Журналист обеспокоенно смотрит на лучшего друга. — Что случилось, Чимин-а? — Я не могу… один, — опуская голову, мямлит фигурист в явном стеснении. — Со мной ты просто упадёшь. — Неправда. — Чимин. — Я доверяю тебе, хён, — твёрдо говорит Чимин, поднимая голову и пронзительно смотря на Юнги. Старший в мыслях мнётся, не знает, как поступить правильно, но выдержать боль такого родного человека не может. И, как дебил, снова ведётся на уловки фигуриста, который использует свои эти приёмчики уговора, как тройные тулупы крутит. Юнги сдаётся, уходит и приходит уже с чёрными коньками. Быстро надевает их, пока Чимин терпеливо ждёт и лишний раз не возникает — боится, что старший покрутит пальцем у виска и уйдёт, хлопнув дверью. Но вместо этого, Мин уверенно спускается на лёд, беря аккуратную ладонь в свою и ведёт их двоих на середину. — Боже, Чимин, дурья твоя башка, а вот вдруг я тебя уроню. Чем ты думаешь? — Юнги продолжает переживать, хоть старается не показывать этого, чтобы не пугать Чимина ещё сильнее. А фигурист источает лишь твёрдость и дерзость, несмотря на недавних сверкающих жалобностью глаз. — У тебя был лучший тренер, ничего не знаю. Чимин отталкивается правой ногой, и, продолжая крепко держать Юнги за руку, откатывается немного в сторону, по привычке грациозно опуская руками, чувствующими ноты тишины вперемешку с дыханием обоих. Юнги кроет. Юнги теряет голову, когда видит, как глаза Чимина легонько закрываются в блаженстве, пока уши ловят такой привычный скрежет стали по льду. Это вдохновляет сильнее любой музыки и картин, которые фигурист пристально разглядывал на выставке. Юнги позволяет себе смотреть на младшего зачарованно, с кричащим восхищением, острым и бурным, потому что Чимин, утонув в атмосфере, вряд ли сможет это заметить. На Чимина смотреть по-другому невозможно. Парень же крепче сжимает руку старшего, чувствуя в ней бо́льшую поддержку, чем в том, что находится у него под ногами. Чимин набирает скорость, ведя Юнги за собой, и, наконец-то, чувствует себя целым. Кружить на льду с человеком, что делает нечто подобное с твоей головой каждые сутки — верх удовольствия, сравнимое только с попаданием в какую-нибудь прописанную людьми сказку. Чимин резко опускается телом вниз, идеально прогнув спину и вытянув руку, чувствуя, как тёплые ладони касаются идеального прогиба, аккуратно поддерживая. Юнги всегда знал, что нужно сделать. Чимин совершенно не замечает, как первые снежинки искусственного снега нежно касаются его лица, пока остальные кружатся в атмосфере странного танца, захватывающего пару. Друзей, конечно же. На этот раз Юнги ведёт его, держа приличную скорость. Чимин рискует поднять взгляд на старшего и не отводить. Они будто играют в гляделки, страстные и нежные одновременно, пока младший преданно следует за ним, мечтая пересечь черту. Мечтая о том, чтобы Юнги чувствовал к нему то же самое, что и он сейчас. Журналист резко останавливается ближе к бортику, подстраховываясь на случай провала, но талантливый фигурист вовремя реагирует и вцепляется в его крепкие предплечья, продолжая смотреть откровенно и пристально. Чимин приоткрывает рот, тяжело дыша, пока новая снежинка касается его щёки, которую Юнги с нежностью убирает. Вторая его рука крепко держит чужую талию, не давая фигуристу упасть. Старший переводит взгляд с карих глаз на пухлые губы, покрытые трещинками, и чувствует, как сильно его сжимают чиминовы руки. Снежинки продолжают свой танец, пока Юнги на автомате придвигается ближе, как и велит ему сердце. — Извините, закройте, пожалуйста рот, — неожиданно разносится чужой голос по помещению катка. Юнги взбешённо выкрикивает «Йаа», легонько отталкивая Чимина от себя. — Чего? — Просто мы не уверены в том, что эти снежинки можно глотать. Не хотелось бы, чтобы всё закончилось плачевно. «Да пошли б вы нахуй со своими снежинками, чмошники», — так и не слетело с губ Юнги, хоть и сильно намеревалось. Более о том случае они никогда не вспоминали. И хоть несостоявшийся поцелуй огнём горел на губах, губы эти не смели заговорить о немом признании в чувствах. Ну, а что, мало ли Чимину просто что-то в глаз попало, и Юнги решил поближе посмотреть. С кем, как говорится, не бывает. Следующую неделю они не виделись. Юнги был жутко занят новыми статьями, переписывая их в сотый раз, чтобы не задеть чьи-либо чувства и не получить в последствие нагоняй от читателей. Чимин же полностью погрузился в отдых и встретился с Чонгуком — своим знакомым фигуристом, который еле как нашёл время для их совместной прогулки. Ближе к празднованию нового года всегда так — работы выше крыши, лишний раз не вздохнуть. Чонгук рассказал о новом номере, в котором будут принимать участие дети, и пригласил на шоу. Чимин же поспешил отмахнуться и сказал, что не знает, чем будет занят в тот день. Неделя без Юнги казалась жутко пустой, несмотря на то, что они созванивались и переписывались. — Слушай, а давай оденем тебя в костюм сосиски с колпаком Санты и выведем на площадь, где ты будешь говорить: «охо-хо, щас сварюсь»? Нет, всё-таки неделя без Юнги была волшебной. — Готовить? Ты серьёзно, Мин Юнги? Ты что не помнишь, что в прошлый раз нам пришлось доставать огнетушитель, чтобы потушить огонь от «радостных кексиков»? — Чимин глупо осматривает кухню старшего, замечая ингредиенты для уничтожения этой же самой кухни. Юнги довольно пожимает ладонями миниатюрные плечи, пытаясь снять напряжение фигуриста. — Вспомни позапрошлый год и расслабься, крошка. — В позапрошлом году мы вызывали пожарную и скорую, потому что ты поранился, пока доставал противень с запеканкой «пальчики оближешь», которая превратилась в «пальчики зажаришь». Юнги пожимает плечами, когда Чимин оборачивается к нему. — Вспомни и порадуйся, что сегодня так не будет. Мы приготовим вкуснейший пряничный домик, который западёт в твоё сердце. Твоя душа сделает кучу кульбитов, когда язык коснётся первого сантиметра аккуратно сделанной пряничной лачужки. Несмотря на яркую презентабельную улыбку журналиста во все тридцать два, Чимин продолжает кидать на друга скептические взгляды. Он с детства рекламу воспринимает столь критично, да и еле удерживается от слов, что душа его способна сделать кучу кульбитов, коснувшись он тела Юнги языком хоть раз. И никакие пряничные домики с такой задачей точно не справятся. Зачем вообще пыхтеть над непонятным месивом, если просто достаточно раздеться? — Чимин, ты в порядке? — Юнги замечает состояние Чимина в стадии загрузки. От мыслей, внезапно одолевших бренную голову фигуриста, тот в считанные секунды успел выпасть из мира и поддаться миру грёз. Короче, идея эта была крайне хуёвая, так как вместе с ней последовало и смущение, окрасившее щёки Чимина в бледно розовый. Он отмахивается, мол, всё окей, хён. «Я всего лишь представлял, как эти пальцы, которыми ты зарываешься в тесто, обхватывают мои бёдра, пока ты тяжело дышишь мне в шею», — так с губ и не срывается. Юнги кивает головой, доставая из ящика готовые чертежи домика. Чимин осматривает кухню: Юнги хорошо постарался над её оформлением. Все шкафы и комоды оставались в белом лаконичном цвете — цвете, который Чимина привлекал особенно. Вот вы никогда не думали то, как белый идеально сочетается с любым другим цветом? Как человек, облачённый в светлое, кажется нам более ангелоподобным и менее угрожающим? Или же как внешне белый придаёт ощущение свежести в воздухе, которую можно почувствовать аж кончиком носа? Только теперь по белоснежной кухне были раскиданы различные предметы, напоминающие о скорой смене календаря. Красные аккуратные свечи, небольшие венки на ручках шкафов в форме сердец, на окнах — чуть больше в обычной форме круга. Даже грёбанная прихватка — и та была выполнена в классических рождественских цветах. За окном медленно темнело, от чего развешанные с утра гирлянды с огоньками-снежинками горели ярче и привлекали весь взгляд на себя. Юнги выключил яркий свет, оставив лишь пару небольших ламп, от чего кухня погрузилась в приятный приглушённый оттенок персика. Он знал, как сделать красиво. Он всё делал красиво, ведь главным в его жизни было оставлять в ней только самое лучшее. Пальцами хвататься за симпатичные мелочи, из-за которых голова Чимина погружалась в приятных джаз из чувств к Юнги. — Итак, начнём? — Юнги хлопает в ладоши и достаёт два фартука мягких оттенков кофе. Чимин осторожно забирает один, не понимая, почему его друг продолжает быть таким взбудораженным и уверенным в себе, как будто у него под окнами уже стоят готовые кареты скорой помощи. Юнги показывает Чимину рецепт пряничного домика, пальцем скользя по заранее приготовленным ингредиентам. В Интернете пишут, что это сложно. Юнги говорит, что это легко. Чимин красноречивым взглядом говорит о том, что Юнги может попрощаться со своей прежней кухней. В конце концов, в жизни каждого происходит переломный момент. В жизни белого, как только выпавший снег, кухонного шкафа тоже. — Как думаешь, у нас получится смешать все ингредиенты правильно? — усмехается Чимин, внимательно разглядывая рецепт в телефоне Юнги, и старательно удерживая голову над его плечом. — Если ты снова не перепутаешь соль с сахаром, как в прошлый раз, — журналист получает толчок по боку. Чимин вредничает, не желая вспоминать ту тупую ситуацию, которая, кстати, возникла по вине хитрого Мин Юнги. — Если бы кое-кто просто предупредил меня, что крупная белая штука и мелкая соль — это всё виды соли, а не сахара… Ты, морда хитрая, — фигурист задиристо хлопает старшего по плечу, пока тот еле сдерживает смех, — сам подложил мне, бедному, не умеющему готовить Чиминни, эту нечисть, так ещё и смеешь припоминать это. Юнги перенимает свой телефон из рук Чимина, тихо спрашивая: «Ты закончил?». Фигурист кивает головой, пока журналист включает тихую рождественскую мелодию. Музыка — ещё одна страсть Чимина. Он чувствовал её душой, которая отчаянно цеплялась за каждую ноту и дарила ей новый смысл. Музыка в его руках оживала, а Юнги в его руках медленно сгорал в своих чувствах, пытаясь собрать себя по кусочкам. Снова и снова.

Bing Crosby Winter Wonderland Remastered

Чимин еле тихо подпевает знакомые строчки, открывая пачку их украшений для домика — M&M's, яркие жевательные конфетки-мармеладки. Открывать упаковки сладостей — это точно его призвание в кулинарии. Размеренная музыка заряжает фигуриста и даже если этот пряничный домик случайно окажется колбасным или мясным — вообще плевать. Ту атмосферу, которая сложилась в этот вечер, его память вряд ли выкинет. — Хочешь вина? Ну, ключевое слово: «Вряд ли». — Можешь сделать глинтвейн? — Спрашивает Чимин, подперев подбородок рукой. Юнги кидает на него одобрительный взгляд. Такое ощущение, что этих слов он ждал всю свою жизнь. Только вот Чимину не стоит забывать, с кем он дружит вот уже два года. Это слишком, слишком хитрый хён, который на всё хорошее ответит чем-то совершенно дурацким, — я очень люблю, как ты его делаешь. — Окей. Тогда ты пока займись тестом. Его нужно хорошенько раскатать, — Юнги подмигивает и идёт к холодильнику, а Чимин готов кинуть в него, такого любимого, скалкой. Спихнул по итогу чуть ли не самое трудное, что за хён такой. Юнги ставит на плиту кастрюлю, достаёт красное полусухое из холодильника, две палочки ароматной корицы и несколько бутончиков гвоздики. Добавляет имбирь, который так любит младший. Последний, кстати, усиленно пыхтит над тестом, пытаясь превратить его в тоненький круг. Перемешав все ингредиенты, Юнги возвращается к фигуристу и кидает несколько смешков. Чуть покрасневший Чимин, высунув язык и сузив глаза, из раза в раз проводит по ещё неготовым стенам домика. — Чего смеёшься? — Ты выглядишь так забавно. Журналист потирает руки и подходит к младшему, нависая над его спиной. Безмолвно дотрагивается до его рук, сильнее надавливая на деревянную скалку. Чимин пытается совладать с собой. Он совершенно трезв — в его крови ни грамма алкоголя, но в ней так много концентрата чувств к Юнги. Это желание заботиться, быть рядом утром и ночью, перевернуть свои руки и заключить их в соприкосновении с чужими. Юнги дышит ему на ухо, и это единственное, что слышит сейчас сердце Чимина, стучась так загнанно и отчаянно. Старший помогает раскатывать тесто, делая его тоньше корки весеннего льда. Лишь бы простоять так с Чимином подольше. Насладиться нежным запахом корицы, случайно попавшей на чужую кожу. — Кхм, надо глинтвейн проверить. Ты понял как? Чимин тяжело выдыхает, опуская глаза вниз и не чувствуя теплоту груди старшего. Если бы мечты в новогоднюю ночь действительно сбывались, он бы непременно загадал постоять вот так рядом с Юнги ещё немного. Хотя бы жалкие две секунды. Юнги через некоторое количество времени отправляет Чимина наливать глинтвейн, перенимая скалку в свои руки. Младший быстро справляется с этим, и уже через секунду в их руках появляется по стакану ароматного горячего напитка. Они чокаются, пока Юнги вырезает лицевую сторону домика канцелярским ножом. — Юнги-хён, расскажешь о своей самой лучшей встрече нового года? Старший задумывается лишь на секунду. Его руки ловко справляются с тестом, пока голова активно занимается внутренним поиском в многолетних архивах памяти. — Помню, как мама постоянно наряжала в этот день наш дом. Она выбирала не типичные цвета Рождества. Она подбирала их самостоятельно путём нашего жребия. Несмотря на гендерные стереотипы, я был тем, кто больше помогал именно ей. Со столом, украшениями и атмосферой. А лучшим подарком для меня были карандашики, потому что мой отец на большее и не зарабатывал. Мама тихонько давала мне деньги, но я спускал их на всякие пряники и маленькие украшения. Чимин внимательно слушает его, упираясь на свой локоть об стол. Улыбка на лице Юнги мягкая, словно пушистый плед у камина. Тонкая и почти незаметная в обычное время морщинка появляется на лбу, пока его голова активно подкидывает новые воспоминания. С мамой Юнги лепил снеговика, и он, будучи тем ещё хулиганом, воровал морковки у других снеговиков. — Ах ты! Ты оставлял других мистеров снеговиков без носика, — воркует Чимин, отпив обжигающего горло напитка. Юнги поджимает губы, хитро смотря на него. А потом просто берет и щипает Чимина за нос, — эй! — Если ты не перестанешь сувать нос в дела чужих снеговиков и подумаешь о моём господине Сноу, то я так уж и быть — верну твой нос. — Ты и мой нос своровал! Юнги довольно кивает головой, убирая невидимый носик в карман. — Да я и правда вор. С языка Чимина почти срывается тихое: «Моего сердца. Уже давно».

It's Christmas (All Over The World) New Edition

Запах выпечки окутывает тихую кухню, разговоры на которой не умолкают ни на секунду. Чимин чуть покачивается под музыку, украшая уже готовый домик разноцветными конфетами. Юнги предоставляет это дело ему. Никто другой не сможет создать той вдохновляющей красоты, какую создаёт Чимин своими аккуратными руками. Третий бокал уже чуть остывшего глинтвейна исчезает также быстро, как и первые два. И перед журналистом вновь появляется тот самый развязный фигурист. — У тебя есть желание, которое бы ты хотел осуществить в полнолуние? Мягкий свет лампы падает на лицо Чимина, делая черты его ещё мягче и невесомее. Он журналисту напоминает того самого мягкого мишку, которого тот получил на день рождения. От такого младшего скрывать удаётся мало что, а Юнги в принципе не был человеком любившим врать. — Я, например, хочу кого-нибудь поцеловать в Новогоднюю ночь, — откровенный взгляд Чимина, прикусывающего свою губу, заставляет Юнги завороженно замереть, облокотившись на спинку стула. Будет ли старший так же откровенен в своих желаниях? — Хочу взять кого-нибудь прямо у ёлки. Будет. Они не называют имен, так как боятся реакции друг друга. Но их взгляды, полные страстных огней, выдают с потрохами, которые они нарочито продолжают не замечать. Никто не решается сделать первый шаг, разрушить дружбу, построенную так случайно и крепко. Чимин решается только попробовать пряничный домик, который старательно делал для него Юнги. Возможно домик разрушать даже больнее, чем отношения, но что поделать. — Это вкусно. Взгляд Юнги вновь переходит на режим простого согревающего, заботливого и верного. Они чокаются бокалами, оставаясь совершенно уверены в том, что вспомнят этот разговор наутро. — Что тебя останавливает от своего желания? — спрашивает Юнги неожиданно. Но так спокойно, что Чимину даже не хочется увиливать и придумывать сказки. — Я не уверен, что этот человек любит меня по-особенному. Так же сильно, как люблю его и я. Юнги зарывается рукой в волосы младшего. — Думаю, тебя невозможно не любить, крошка. Мин не выдерживает и касается чуть нахмуренного лба фигуриста сухими от вина губами. Чимин задерживает дыхание, пальцами ощущая накаленность той атмосферы, что возникла между ними. Возможно, ему не стоило начинать этот откровенный разговор. Возможно, вообще не стоило предлагать приготовить этот чёртов глинтвейн. Может, вообще не стоило пальцами невольно касаться крепкой груди напротив, вспоминая момент на кухне. Может быть, вообще не стоило притягивать Мин Юнги ближе к себе и вдыхать ему в самые губы. — Что ты делаешь? — касаясь своей щекой чужой. Теряясь полностью. Не имея на плечах ни разума, ни осознанности. Только дикое желание поддаться, подчинить, присвоить к себе. Но так нельзя. Не с Чимином, который, кажется, тоже себя в руках удержать не может. — Не знаю, — шепчет Чимин загнанно. Что он делает? Что он, блин, делает прямо в эту секунду? Какими словами он должен ответить? Как вообще складывать буквы в слова, а слова в предложения? Руки могут только продолжать тянуться вдоль шеи, осторожно обводя крупные предплечия. Что-то в голове Юнги щёлкает до того момента, как он решает коснуться губ младшего. Чимин пьян. Безбожно. Его уносит с пары бокалов, когда Юнги может часами пить своё почти сорока пяти процентное виски абсолютно не морщась. Чимин не такой. Он может себя не контролировать, подчиниться пьяному разуму и поступить так, как по трезвому бы никогда не повёл себя. Эта мысль заставляет Юнги моментально взяться за запястья фигуриста и отвести их от своей шеи. Чимин недовольно хмурится, чувствуя крепкую хватку, которая не даёт его рукам свободы. Мин тяжело вздыхает, пытаясь освежить голову от мыслей, что кричат лишь о Чимине. — Что такое? Ты против? А в глазах теплится надежда на утешение и продолжение в последствие. Но Юнги не может воспользоваться его состоянием. Ни при каких условиях. — Давай ляжем спать, м? — Ты сейчас это серьёзно? — устало спрашивает Чимин. Он бы хотел сейчас разозлиться, дать по морде Юнги за излишние надежды и уйти, хлопнув дверью. Но фигурист — не истеричка. По крайней мере, в тот момент, когда сил в хрупком тельце осталось совершенно мало. — Послушай, — старший большими пальцами поглаживает смуглые запястья, касаясь так аккуратно, будто фарфора. Главное, сейчас не обидеть Чимина и не ляпнуть лишнего, — давай обсудим это на трезвую голову? Я не хочу пользоваться твоим положением, твоей грустью из-за отсутствия фигурного катания. Не хочу пользоваться твоей возможной слабостью. Давай просто обсудим это утром? Только утром они обсуждают новую серию детективной дорамы, как печь блинчики по маминому рецепту не их мам, а затем какого цвета носки должны быть в рождество. — Я тебе говорю. Никаких красных носков. Год быка. — У тебя вся квартира в красном, ок, опустим, — выделяя последнее слово так звонко примирительно говорит Чимин, всё ещё ощущая головную боль после вчерашнего, — может, мне ещё красные трусы не надевать? — Вообще не стоит. — Что, проверять будешь на входе? — Юнги не сдерживает смешка, переворачивая очередной румяный, как пьяненький Чимин, блинчик. Младший, как истинный ребёнок, вытянув губы, тянется за новой порцией, выкладывая побольше клубничного варенья. В общем, они действительно обсуждали всё на свете, кроме того самого вечера, когда позволили себе немного слабости. Уже к полудню следующего дня, они прогуливались по Сеулу, снег в котором выпал впервые за многое время. Как будто и этот ивент приготовил для Чимина Юнги. Хотя старшему даже не пришлось вчера вечером бегать с бубном, природа будто сама знала о любви фигуриста к кружащим в воздухе снежинкам. Чимин ловил их руками, языком и пару раз случайно своими глазами, которые вмиг заслезились. Тихая в обычное время площадь стала как никогда шумной. Все бегали за подарками, наслаждались огромной, заканчивающейся в далёкой вышине, ёлкой, украшенной самыми разными шарами. Младший наслаждался атмосферой, старший — им, таким по-детски непосредственным и искренним. Впереди Чимин замечает каток, усеянный знакомыми фигуристами. Он сильнее кутается в шарф, заметно поникнув плечами, что не скрывается от внимательного взора Юнги. Журналист притягивает Чимина ближе к себе, успокаивающе обхватывая его спину одной рукой. Паку от этого жеста спокойнее. От Юнги, находящегося так близко и непосредственно согревающего, всё становится более умиротворённым. Но Юнги вынужден на некоторое время оставить фигуриста. Всё ещё хотелось кое-что докупить к тому подарку, который он так и не решится отдать в новогоднюю ночь. Чимин остаётся в одиночестве около знакомого катка, на котором кипит жизнь. Отнюдь не его. Его оборвана, соткана стараниями Юнги, уходящего уже завтра. Завтрашняя ночь разделит не только год, но и их отношения. Уже не будет таких частых встреч, бесконечных, казалось бы, посиделок у камина и ёлочки, пряничных домиков и откровенных разговоров. Чимин считал себя ребёнком, думающим, что жизнь с переходом на другой важный месяц как-то изменится. Его мысли неожиданно обрываются, когда он чувствует холодное прикосновение к своему запястью. — Ты же Чимин? Пак Чимин? — спрашивает незнакомый мужчина, своей явной перевозбуждённостью пугая фигуриста. За месяц он уже успел отвыкнуть от назойливого внимания таких типа фанатиков, которые являлись ими только на словах. Чимин сильнее прижимается носом к мягкому шарфу, надеясь, что от него отстанут. — Я же вижу, что это ты. Хватит прятаться. Чимин не может не возразить, когда мужчина резко хватает его и тянет за собой. — Вы что делаете? — У нас один фигурист попал в аварию, приехать не сможет. Шоу сорвано. Ты фигурист. Видишь связь? — мужчина противно подмигивает и усмехается, а затем и вовсе продолжает тащить куда-то сопротивляющегося парня. Пак хлопает незнакомца по плечу, уговаривая отпустить, но его, кажется, даже не замечают. — Да отпустите же вы меня! — не выдерживает фигурист, срываясь на крик. Это, наконец, заставляет мужчину остановиться и перевести на него недовольный взгляд. — Извини, мой хороший, не мог бы ты захлопнуться? Или так и хочешь, чтобы все твои фанаты разбежались от твоего отношения к другому фанату? — Чимин оглядывается и замечает, как несколько людей пристально смотрят на них, судорожно доставая телефоны. Это конец. Он не может ни дать отпор, ни накричать, ни ударить — это просочится в СМИ, где он и так не самый белый и пушистый. Из раза в раз за этот месяц выходили статьи на тему его лени (хотя Пак, блять, падал, вставал и делал, пока журналисты на клавиатуру пальцами своими тыкали), непрофессионализма. Если кратко: некоторые продолжали считать, что Чимин просто чиллит на Бали, попивая свой секс на пляже и купаясь в огромном бассейне. Правда ни Бали у него не было, ни секса. Юнги выходит из магазина в тот момент, когда Чимин уже стоит на льду. Его в прямом смысле этого слова заставили. Этот мужчина, тупая ответственность и нужда держать нужное всем лицо — главные причины того, что он поддался. Но Мин так не поддастся — не сможет, потому что знает о травме Чимина, которая в будущем может стать серьёзным последствием. Сначала старшему хочется притянуть фигуриста за шкирку к себе и спросить, какого чёрта тот вообще творит, но потом он замечает растерянный взгляд, скользящий по толпе. Тут что-то не так. Журналист быстро пробирается через толпу ближе к катку, и Чимин наконец-то замечает его. От этого становится более спокойно, но не менее напряжённо. А если Юнги подумает, что он вышел на лёд по собственной воле? Пак активно махает рукой в сторону того мужчины, а затем показательно уходит со льда, чувствуя, как мудак в костюме Санты толкает его обратно. Он и не знал, что Санты порой бывают теми ещё уёбами. Ярость Юнги просачивается наружу, когда он видит, как какой-то незнакомец грубо отпихивает Чимина обратно на лёд. Он быстрыми шагами доходит до странного мужчины. — Что тут творится? — Фигурист просто не хочет отрабатывать свою смену. Вот лентяй, — отшучивается барабанчик на ножках, хлопая себя в большому животу. Мин хмурится недовольно и сжимает кулаки. Ему за имиджем так пристально следить не надо, как Чимину, но всё же следовало держать себя в руках. — Этот фигурист на законном больничном. Что надо? — А ты типа его охранника что ли? Один из людей в чёрном? — Юнги кивает головой уже на середине предложения, желая забрать Чимина поскорее. Он перехватывает его обеспокоенный взгляд и пальцами показывает знак «всё окей», — докажи тогда что ли? А то твоя куколка просто не может отработать? Сломается? Быть может, ты не его охрана, а просто чёрт, который возомнил своего мальчика Богом? А он просто очередная любовь богатеньких… Вот тут, уж простите, никакой имидж не остановит. Юнги не выдерживает, кулаком ударяя незнакомца. Тот мог спокойно себе говорить гадости о журналисте до тех пор, пока бы не захлебнулся в яде — Мин бы и не мешал, просто продолжал бы игнорировать его. Но это Чимин, чья честь и работа над своим делом были задеты. Даже если это произошло только при ушах Юнги. Настроение Чимина было явно испорчено, когда Юнги быстро потащил его с тупого катка, наскоро снимая обжигающие огнём коньки. Чимин сидит, сильнее укутываясь зелёным пледом. Он внимательно рассматривает ёлочку, которую Юнги постарался нарядить до его прихода. Игрушки на искусственном чуде висели одинаковых оттенков — красных и белых, отчего красавицу хотелось рассмотреть поближе. Тут и леденцы в полоску, и миниатюрные снеговики в забавных шляпках, и простые однотонные шары, в которых отражался сам Чимин. Некоторые предметы переливались серебром, некоторые вблизи были намного красивее, что взгляд не отвести. Чимин всегда любил праздновать Рождество, но никогда не запаривался над красивой ёлкой, так как в день самого празднования обычно дома не бывал. Его домом в этот день, да и практически всегда, становился каток. Удивительный все-таки этот месяц выдался. Юнги. Юнги, который превратил все эти тридцать дней в прекрасную сказку, которая вынуждена подойти к концу. Юнги, который радовал его практически каждый день, устраивая различные мероприятия и заботясь о Чимине так сильно, как будто бы… любил по-настоящему. И отнюдь не дружеской любовью, длящейся уже второй гребанный год. Чимин ненавидит себя за то, что позволил своему сердцу весь этот месяц стучать чаще, чем положено, а огонькам в глазах при виде Юнги загореться ярче обычного. Он привык прятать свои чувства, закрываясь от них в бесконечной работе. Это было несложно. Все шоу хотели поработать с талантливым фигуристом. И только Юнги никогда не позволял себе назвать Чимина талантливым. Только он знал, что вся та красота и грация, не покидавшая номера фигуриста — не данность природы. Это результат того упорного труда, который Пак прикладывал ежедневно, чтобы осуществить свою детскую мечту, в которую, пожалуй, не верил даже самый жуткий сказочник. Раньше Чимин был мальчиком пухлым и стояние на коньках заканчивалось очередным падением вкупе с новыми расцветающими синяками. Юнги, казалось, знал о Чимине всё. Его историю детства, тягу к маленьким и аккуратным вещам, мягким пушистым свитерам и игрушкам, с которыми он спал долгими вечерами. Одну лишь деталь старший продолжал упрямо упускать — это чувства Чимина к нему. Отнюдь не дружеские. Весь этот месяц Чимин чувствовал себя любимым. Любимым Юнги. Поэтому когда месяц подходил к концу, Чимин не чувствовал ничего, кроме поглощающей его пустоты. Больше Юнги не посмотрит на него так, что дрожь пробежит по запястьям и коленям. Не будет уделять столько времени, как все эти быстропрошедшие тридцать дней. Взгляд Чимина останавливается на достаточно крупной фигурке фигуриста, который своим силуэтом очень сильно напоминает его самого. Пак хмурится и останавливает руку за пару сантиметров от игрушки. Ничего же страшного, если он посмотрит её вблизи, да? Чимин аккуратно снимает игрушечного фигуриста, стараясь не задеть другие украшения. Он крутит серебрянную фигурку в руках. Проводя пальцем по спине фигуриста, Чимин указательным пальцем чувствует неровность поверхности. Надпись. Он поворачивает фигурку и, хмурясь, пытается прочитать высеченные на поверхности игрушки слова. «Чимин, прости, что не сказал раньше. Я люблю тебя. По-особенному». Пак, пытаясь переваривать написанное, резко опускает игрушку на колени. Его взгляд направлен в одну точку, пока в голове яростно прокручиваются все механизмы системы. Значит… Юнги и правда любит его? Хочет сжимать в объятиях и дарить сладкие ленивые поцелуи по утрам? Быть опорой и поддержкой, как тогда, на льду, что горел огнем их страсти? — Чимин, ты чего? — обеспокоенно спрашивает Юнги, находя младшего в состоянии камня. Журналист присаживается рядом и, так и не получив ответа, продолжает: — я хотел извиниться, Чимин-а. Я так хотел тебе сделать что-то особенное, чего ты и достоин. Хотел порадовать тебя, но оказался полным ебалаем. — Юнги… — Хотел утешить тебя, потому что не мог смотреть в те потухшие глаза после твоего похода к врачу. Но, — Юнги горько смеётся, пока Чимин нежно проводит рукой по надписи на игрушке фигуриста, — я просто бесполезный, надоедливый и… Чимин не выдерживает. — Юнги! — прерывает он его, не в силах продолжать слушать поток того бреда, что со всей серьёзностью лился из уст старшего. Юнги? Бесполезный? Надоедливый? Эти два слова не могут находиться рядом в одном предложении. Чимин оставляет игрушку на полу, кладя руку на шею журналиста. На языке крутится только один вопрос. — Ты правда любишь меня? Юнги теряется. Не краснеет, как последний школьник, но явно опасливо смотрит на Чимина и думает, как они дошли до подобного разговора. Старший проводит рукой по макушке, взъерошивая янтарные волосы. — Так сильно, как ты никогда не полюбишь меня. Чимину хочется его ударить. Вот просто перевоплотиться в Рапунцель и ударить сковородой, да так, чтоб звёзды над головой загорелись. Его хён вроде не старый, а уже ослеп полностью, раз не видит всё то, что Чимин к нему испытывает. — Просто исполни моё желание. — Что? — Пока я не начал комментировать твоё зрение, просто исполни то желание, о котором мы говорили, пока пили. Чимина переполняют чувства, и он явно не выдерживает, когда кладёт вторую руку на шею старшего и притягивает его к себе, касаясь своими губами чужих. Юнги от разворачивающихся так быстро событий первое время тормозит, как старый компьютер, но затем находит руками тонкую талию фигуриста и резко притягивает ближе, аккуратно сжимая. Чимина трясет, когда Юнги властно проводит языком по его губам, чуть покусывая и сжимая своими. Это не то, что могли передать авторы в своих романах и это совсем не то, что испытывал фигурист в своих грязных снах. Они отрываются друг от друга лишь на секунду, чтобы Юнги задал лишь один волнующий его вопрос: — И что это значит? — Что я люблю тебя до потери головы, — шепчет Чимин, прежде чем Юнги, заметно осмелев, вновь касается его губ, пытаясь найти в них тот воздух, благодаря которому можно жить. Чимин еле слышно стонет в поцелуй, чувствуя чужой язык и дотрагиваясь до него своим. Оказывается, журналисту только волю дай. Он такое интервью может у твоего языка взять, что вместо награды ты захочешь отдать ему своё сердце. Если сейчас Юнги бы был в силах описать своё состояние, то явно бы повесил на него ярлычок с надписью «крыша поехала». Чимин. Чимин, о котором он мечтал два года сейчас нежно постанывал от осторожных прикосновений Юнги, сильно сжимая его темные волосы в попытках найти то, за что можно ухватиться, чтобы в итоге не утонуть в тех эмоциях, накрывавших его. Старший переходит на шею в тот момент, когда фигурист медленно тянет его на пол. — Я не верю, что это происходит, — шепчет Юнги между поцелуями, которыми одаривает каждый миллиметр шеи Чимина, пока тот задыхается, закатывая глаза. — Новогоднее чудо, ёпта. Чимин сгибает ногу, пытаясь найти опору. Ощущения такие, что сам пол уходит из-под его спины, пока Юнги исследует его шею и щекочет горячим дыханием. Целует в губы, за ухом, под подбородком, в впадинку между ключицами и снова в губы, не в силах насытиться ими. Чимин может лишь шептать в бреду что-то по типу: «Ахуенно», «Мин Юнги, ты кто», и растёгивать пуговицы на забавной рубашке Юнги с ёлочками, чтобы затем вновь притянуть ближе к себе за шею и сжать её пальцами, спрятанными в длинных рукавах того самого свитера с оленем. — Чимин, что ты… — хрипло спрашивает Юнги, чувствуя, как точно чиминовы пальцы лишают его рубашки. — Пора выполнить твоё желание. Не останавливайся. А затем младший вновь находит его губы и припадает к ним, тая в нежных прикосновениях. Свитер летит к чертям, как и нервная система Юнги, когда до его ушей доносится: «Может всё-таки покажешь, насколько кайфова поза ложки?» — Чимин, блять, что б тебя, — рычит Юнги, отчаянно толкаясь в крепкие бедра парня. Поцелуи переходят ниже шеи, и у фигуриста уже, если честно, нет сил терпеть. Он ловко расстегивает чужой ремень, когда Юнги вновь доводит его до жалобного вздоха, покусывая нежную кожу в районе ключицы. Штаны тоже отбрасываются в сторону, как лишние элементы их гардероба. — Ого, как же так. Трусы и без Санта Клауса, — смеётся Чимин, вспоминая все те предметы, которыми Юнги украсил его дом. Свитер с оленем и ёлочками, множество зимних шаров, пряничных домиков и игрушек, развешенных по квартире. — Боже, как же я тебя ненавижу, — Юнги тоже переходит на смех, покрывая кожу Чимина стаей предателей-мурашек. — Неправда. Ты меня любишь. Если бы Чимину дали описать шанс момента, который выпал на его долю, то он бы не смог найти слов. Это не глупое соитие, которое закончится пустой постелью и пригоревшей утром яичницей. Все, что делал Юнги — это дарил любовь. Когда касался холодными от волнения пальцами тех мест, которых не касался никто другой. Но самое главное — это то, что он касался его сердца. Когда покрывал родинки на его спине поцелуями нежными и тёплыми, пока Чимин сжимал губы в попытках не закричать от удовольствия, накрывавшего его с головой. Когда Юнги делал новый толчок, такой медлительный и плавный, будто это он всю свою жизнь стоял на коньках и проделывал пируэты в воздухе. Чимин ловил взглядом каждую игрушку на ёлке, пока старший продолжал сжимать его талию до фиолетовых синяков, пальцами проводя по невидимым линиям на пышных бедрах, касаясь их металлическими кольцами на своих пальцах. Фигурист чувствовал чужое сбитое дыхание собственной шеей, пока руки продолжали отчаянно сжимать красный плед. И миг, когда случается чудо, наступает новый длинный год, является пиком наслаждения, пока губы находят такие родные, уже покусанные. Чимин не сдерживает стона в поцелуй, когда чувствует, как крепко Юнги сжимает его руку, продолжая ритмично двигаться. — И все-таки Тэхён был прав. Заниматься этим у ёлки — сплошное удовольствие. — Раз, два, три, оргазм приди. — Господи, Чимин, — Юнги тихо хохочет, подрагивая плечами. — Что? — Люблю тебя. По-особенному. И так сильно.