О странности дверей и возвращений через них

Имельда перешагивает порог так, будто он ничего не значит, будто его и нет. Она даже не оборачивается. Может, ей на какое-то мгновение даже хочется, чтобы Эктор остался снаружи. Точно прохождение в эту дверь похоже на попытки перебраться на ту сторону по мосту из лепестков, когда никто годами не выставлял на семейный алтарь твоё фото. Так оно и есть, наверняка, но теперь Эктор владеет кое-чем значительно большим, чем умение добывать чудаковатые костюмы и потрясающе отыгрывать в них роли (особенно ему удавалась роль Фриды Кало, с этим не поспорить); именно - надеждой. В конце концов, дверь за спиной Имельды остаётся приглашающе открытой. Дверь как дверь, лучше многих прочих. После смерти башмачников уважают даже больше, чем при жизни - здесь многие обречены до скончания веков носить изделия их рук. Прочные и лёгкие, не утратившие товарного вида за много лет носки и лёгшие в могилу вместе с их обладателями. Или, может, парадные, никем ни разу за жизнь не надетые, зато пригодившиеся в посмертии? Такую Имельду Эктор почти не знает. Рядом с ним она умела быть просто сладкоголосой голубкой, сейчас - больше сипит (неужели пристрастилась к крепким сигарам, оставшись одна?). Голос её приобрёл заметную с первого слово сквозную хрипотцу, а жесты - царскую нетерпеливость, даже в танце - прошлого не вернуть, не расслабить касанием руки навечно оставшиеся напряжёнными плечи. Такую властную женщину ещё поискать - и как она смотрит на него сквозь дверную раму, будто устало, нетерпеливо спрашивает. Будешь? Войдёшь? Струсишь и сбежишь снова? Эктор мог бы в ответ взглянуть: а ты не прогонишь меня опять? После её смерти он то и дело крутился у этого порога, надеясь узнать хоть что-то, услышать хоть ласковое словцо. Увы - Имельда, не утратившая и после смерти бывшего свойственным ей при жизни рокового очарования, так оттенявшего приобретённую жестокость долгой, невысказанной, скрытой от всех, включая себя саму, скорби, проходила мимо, не удостоив его и взглядом, а единственные слова, которые отныне знали её окостеневшие губы, были слова презрения. Ещё надо было постараться, чтобы их добиться... Эктор пытался играть ей на гитаре, пел песни (и пробираясь ночью под окна, снова и снова голосил про веснушки и радость чокнуться вместе, пока его не забирали с ворчанием полицейские), но не дождался ответного приветливого щебетания. Как будто у его жены отобрали голос. Как будто кто-то зачеркнул долгие годы, когда лопоухий, легкомысленный музыкант добивался её руки. Упрямая Имельда не шла - хотя они были суждены друг другу, беспечные дети прогретых солнцем до самого дна южных песен. Красивые всегда должны быть с красивыми, и каждое спетое слово находит парный аккорд — вот правила, по которым работает счастье. Эктор с его тонкими и осторожными руками музыканта вынужден был раздать немало тумаков чрезмерно бойким поклонникам, прежде чем Имельда сошла к нему - какая ирония и какая банальность - с крыльца. У неё сиреневое платье ходуном ходило на груди, так она боялась. (Касаясь лёгкой ткани, он словно окунал пальцы в море.) В итоге оказалось, что в страхе своём его девчонка была права - он делал ей больно и нечаянно, и нарочно, но, как оказалось, не каждая мольба о прощении находит милостивый ответ. Этот порог - нечто большее, чем просто вход в дом. Это - дорожка в самое сердце, под рёбра, к беззащитному и живому, даже когда всё другое более чем мертво. Место, которое охранялось от посягательств мужа как зеница ока, нынче открыто всем ветрам, дувшим некогда в его пустой голове, но теперь, когда он поумнел, вырвавшимся на свободу. Имельда смотрит на него выжидающе, исподлобья - Эктор касается рассохшегося по милой привычке косяка, барабанит пальцами по стенкам в бумажных обоях со строгой вертикальной полоской и вроде как улыбается, но до конца это станет понятно потом, ведь история так стара: вот уже сколько лет счастье сеньора Ривера зависит от его сеньоры. Она не зовёт, конечно. Но когда так глядят, любой мексиканец поймёт. Порог, как взятый на скачках барьер, остаётся позади - незаметно и безболезненно, грудь переполняют шипучие пузырьки успеха. Здесь всё совсем не так, как привычно: нет нот, развешенных по стенам, в углу не свалены безобразной кучей инструменты оркестра, завернувшего с очередной репетиции, от которых, в общем-то, пользы мало, больше вреда (теперь это ясно обоим, но всё-таки не до конца — вот запутанная штука, эта жизнь, и музыка всегда найдёт лазейку в сердце). Остальные родственники выглядывают на новый, вновь обретённый мир сквозь поручни лестницы - Эктор мог бы знать их в младенчестве, у Имельды было ещё больше шансов, но и она не смогла. Недожила, надорвалась, всё-таки, башмачное ремесло - не самое здоровое дело; может, ещё подвело больное тоской, навеки раненое предательством сердце. Она умерла такой молодой, что, и при жизни подтянутая, и здесь без морщин, кажется совсем ему ровесницей, словно они, как положено всем влюблённым, в самом деле умерли в один день и были вместе до конца - в горе и в радости. В иссиня-чёрных волосах разве что пара седых волосков затерялась, и то верно - не от хорошей жизни, по вине тех забот, от которых недобрый муженёк не успел её уберечь, а если по правде, когда пришло время, даже не попытался. Не факт, что Имельда успела даже стать бабушкой - но супруга представляет с большой долей артистизма, естественно, точно вправду всё это время не сходила со сцены (но, увы, трагедия её жизни не была игрой), определённо лучшее блюдо на столе или самую эффектную часть шоу. - Дедушка Эктор. И плотно закрывает за ним дверь на всякий случай. Честно говоря, он так чувствует себя в безопасности даже больше; хватит с него странствий. Настало время вернуться домой.