you're my only wish

barnacle boi - idcanymore

у хёнджина на языке сладкий привкус мандаринов, тёплое одеяло и электрическая подушка под боком, над головой – мерцающая звёздочками гирлянда, и маслянистый запах хвои от аромалампы наполняет лёгкие, кружа голову. мечтай обо мне, т/и набирает он в баббл, кокетливо улыбаясь, но в его собственных мечтах вполне определённые руки и полные губы, терзающие шею, вкрадчивый хриплый шёпот на ухо, приятная тяжесть хрупкого тела и много чего ещё. джин позволяет себе закрыть глаза, намеренно себя терзая, мол, а что если что, если его укусы вдоль бёдер, за кромкой шорт, где никто никогда не увидит. его пальцы, сжимающие шею до пузырящейся в лёгких эйфории, почти на грани. его абсолютно греховный рот, посылающий горячую, мокрую волну вдоль члена, когда он давится им, стоя на коленях с какой-то мольбой в глазах. хёнджину приятно и – совсем немного – противно от себя, потому что ликс невероятно нежный мальчик со смешинками в глазах, олицетворение слова «забота», блядский солнечный свет, всё лучшее в одном человеке. и он-то наверняка не засыпает с рукой в штанах, воображая, как его придушивают. за праздничным ужином феликс смотрит коротко, отрывочно, будто хочет удостовериться, что ни у кого не поехала крыша от его красоты, так сильно режущей глаза, а хёнджин возвращает осторожный взгляд и разрывает подарочную упаковку, разглядывая смешные вязаные варежки, подаренные джисоном, они молочного цвета и немного колются, зато тёплые, и можно не бояться отморозить пальцы на ночных зимних вылазках. хочется отвлечься от навязчивых мыслей, что даже во сне не покидают голову, отпустить себя ненадолго, и отвратительно сладкий глинтвейн отлично помогает, затуманивая сознание, и без того не ясное. позже он обнаруживает себя в чьих-то объятиях, крепких и тёплых, скорее всего, чанбиновых, тот шепчет ему в макушку, что всё непременно будет хорошо, и бинни хочется верить. потому что он любимый обнимательный хён, замечающий то, что другие не видят, раньше других. отпустить себя не так сложно, как оказалось, счастливо и пьяно смеяться возле пластмассовой ёлки, шары которой перевешивают на одну сторону, потому что у кого-то руки растут не из того места – всё это запросто. я думаю о тебе, милая пишет хёнджин и почти не врёт, ну, может, совсем чуть-чуть, и глаза не возвращаются к развалившемуся на диване ликсу, совсем нет. ему хочется лежать в обнимку три тысячи лет и слушать медленные, тягучие баллады о любви, плавиться от нежности, а потом целоваться взахлёб, делясь приторным вкусом корицы и вина. это алкоголь бьёт в голову или одиночество? хёнджину себя – совсем немного – жалко. потому что сверхчувствительный, нужный всем и одновременно никому конкретному, потому что греет только электрическая подушка, и никого не удивить слезами, которые появляются в уголках глаз слишком часто. и всё же. он со всем справится сам.

***

— ты кажешься грустным. он не кажется. — это не повод отвлекаться от праздника. феликс аккуратно ложится рядом, прижимаясь лбом к чужой горячей спине. — я мешаю? у хёнджина не хватает силы воли отказать и позволить мучительным мыслям снова заполнить голову, хотя бы не сегодня. он молча включает рождественский плейлист, убавляя громкость до минимальной, и прикрывает глаза в попытке расслабиться. мурашки ползут по его плечам, когда тяжёлое дыхание достигает шеи. ликсовы губы оставляют едва уловимый поцелуй в местечке за ухом, и хёнджин застывает, поражённый. феликс целует его ещё раз. а затем ещё и ещё, оставляя цепочку нежных прикосновений на шее и плечах, вызывая у старшего лёгкую дрожь. в мыслях становится оглушительно пусто. прохладная ладонь проникает под майку, оглаживая поясницу, и у хёнджина теперь целая армия мурашек разбегается под кожей. это ни на что не похоже. пальцы феликса слегка дрожат и касаются робко, нервно, чуть царапая рёбра. хёнджин поворачивается резко, заставая мелкого врасплох – с его блестящими глазами и губами, поалевшими от волнения. спрашивать ничего не хочется, да и сказать нечего. может, это всё гигантская ошибка, и они хотят совсем разного. может, они пожалеют об этом под утро. — что ты делаешь? — а чего ты хочешь? тебя. хёнджин не отвечает ничего. горячее дыхание обжигает губы и заставляет внутренности скручиваться в болезненном предвкушении. сердце надрывается где-то в ушах, но смелости катастрофически не хватает. в фантазиях всё как-то проще. феликс убирает выбившуюся из хвостика прядку со лба, обезоруживает нежностью во взгляде и прикосновениях, коротко вздыхает, будто перед прыжком в пропасть, и касается закусанными в кровь губами, оставляя тяжёлый металлический привкус на языке. жмётся ближе, притягивая старшего за затылок, и хёнджин послушно закрывает глаза, растворяясь в поцелуе – пока ещё невинном, без капли похоти, которой он был заполнен до краёв. ликс чуть отстраняется, проверяя реакцию, и целует смелее, прикусывая зубами то нижнюю, то верхнюю губу джина. они у него совершенно целовательные – идеально полные, идеально бордовые, влажные, отдают вином и фруктами, мягко раскрываются под напором языка, впуская ещё глубже, позволяя буквально вылизывать старшего, выбивая хриплые задушенные стоны, пока ещё тихие. хёнджин отстраняется, пытаясь выровнять дыхание, и разглядывает мелкого совершенно иначе, как никогда до этого себе не позволял, по крайней мере, не всерьёз. под тонкой тканью огромной футболки выделяются очертания пресса и напряжённых сосков, к полоске кожи над пижамными штанами хочется прикоснуться просто невыносимо. — можно я?... феликс жмурится и кладёт хёнджинову ладонь на своё бедро. — сними их, — шепчет он, отводя взгляд, очевидно стесняясь, и приподнимается. хёнджин на пробу ведёт вниз по гладко выбритым ногам, чуть сжимая сливочного цвета кожу, и громко сглатывает образовавшийся в горле ком, когда видит маленькое влажное пятно смазки на ликсовых брендовых боксерах. намок от одного взрослого поцелуя. джину страшно признаться, с какой силой возбуждение ударяет в его голову прямо сейчас. феликс под ним – возбуждённый, дрожащий, неловко разводит ноги шире и одним взглядом просит быть чуть смелее. старший целует его бёдра, не жалея слюны, малодушно оставляет несколько краснеющих пятнышек, так, чтобы у ликса – ни единого шанса забыть, отвертеться, чтобы он потом вспоминал и краснел щеками, прикасался к себе и желал большего, так же, как хёнджин хочет его, целиком, безраздельно, просто хочет себе. феликс чуть выгибается, ему и щекотно, и приятно, пиздец, и хочется свести ноги, потереться, когда язык хёнджина прижимается к его члену сквозь бельё, и ликс тогда мокнет ещё сильнее. джин широко лижет головку через ткань, а затем обхватывает член рукой, поднимаясь губами вдоль впалого живота, к чувствительным рёбрам и соскам, которые достаточно чуть прикусить, чтобы феликс издал громкое ах! стеснение пропадает совсем, когда хёнджин оттягивает резинку белья и касается прямо так – кожа к коже, движется плавно и размеренно, властно, задерживает дыхание и приоткрывает рот, смотря, будто под гипнозом, на раскрасневшегося мальчика под собой. прекрасного, блять, до умопомрачения. ему это потом из памяти не выжечь ничем. ему это потом будет видеться в кошмарах и вообще – останется навсегда высеченным под веками. ликс уже беззастенчиво толкается в руку и почти что хнычет, а потом наклоняется за полетевшими на пол штанами, чтобы достать из кармана тюбик смазки и кинуть на кровать. — хочешь, чтобы я? — у хёнджина речевой аппарат на этом моменте отказывает. мелкий кивает, сгибая ноги в коленях, непривычно молчаливый, какой-то слишком отчаянный, предлагающий себя вот так просто. — это не просто секс для меня, знаешь? — спрашивает джин, сосредоточенно разглядывая чужое лицо. феликс в ответ смотрит стеклянными глазами, абсолютно непроницаемо, будто не верит, и продолжает о своём. — я готовился, — говорит он уверенно. и несмотря на то, что хёнджин понимает, о чём речь, к такому нельзя быть готовым. осознание ситуации взрывает его мозг. и объяснять как будто нечего, все слова какой-то вязкой субстанцией тают на языке, да и к чему они, если можно показать, так ведь? я влюблён в тебя говорят его пальцы, сжимающие тонкие запястья над светлой макушкой, когда причиняют лёгкую боль обладания, и это свинство – не спрашивать о таком, просто брать и делать, соединять несоединяемое, грубость и трепет в одном флаконе, но иначе не получается. хочется въесться в его кожу хотя бы на пару дней, остаться напоминанием где-то под сердцем, банально, конечно, но у ликса теперь на груди целая россыпь засосов имени хван хёнджина, вылизывающего его прямо сейчас от тазовых косточек, что очаровательно выпирают, до уже растраханного пальцами входа. хёнджину хватает нескольких движений, чтобы попасть точно по простате, раздвигая тугие стенки сильнее, а потом снова надавливая на чувствительную точку. приторную фруктовую смазку, стекающую с его пальцев, он слизывает одним пошлым движением, не отрывая глаз от изнывающего под ним феликса. у мелкого язык не поворачивается сказать, что он хочет оказаться на его члене, но это и по глазам, в которых черти пляшут, видно. джин знает, что красивый, но ему приятно слышать подтверждение, когда феликс нетерпеливо хнычет, пока он стягивает с себя одежду и выученным движением завязывает хвостик по новой. старший разводит чужие коленки и тянется за мокрым поцелуем, чувствуя мелкую дрожь, когда их члены трутся друг об друга, и естественная смазка смешивается на животах, а бёдра начинают сталкиваться чаще, быстрее. феликс игнорирует слабый дискомфорт, когда член хёнджина растягивает его изнутри, и спустя пару минут умоляет двигаться. хёнджин медленно покачивает бёдрами, следя за реакцией, но скоро сдаётся, увеличивая темп, вжимая ликса в матрас сильнее. феликс пытается быть тихим, глуша свои стоны в хёнджиновой ключице, больно кусаясь и оставляя следы полумесяцы на его спине, потому что нужно сильнее, ближе, больше и быстрее, и кровать безбожно скрипит, сводя на нет все его жалкие усилия. и незакрытая дверь в общаге, в которую может войти кто угодно, добавляет в общий котёл безрассудства ещё одну каплю, и всё вместе это абсолютно вышибает почву из-под ног. я влюблён в тебя говорят губы хёнджина, оставляющие неуместные сейчас лёгкие поцелуи на ключице и выше – на остром кадыке, челюсти и за ухом. феликс сжимает его внутри всё сильнее и в предвкушении закрывает глаза, что означает – ему до разрядки совсем немного, и хёнджину хочется отстраниться, потому что и сам скоро кончит от такого давления, но ликс удерживает его за поясницу неожиданно крепко, опять говорит одними глазами, опять позволяет, и джин толкается сильнее, душа в себе не стон – крик наслаждения, когда в мозгу взрывается какая-то лампочка, заполняющая удовольствием до краёв. хёнджину хочется расплакаться прямо так, лёжа на феликсе, мокром от пота, слюны и спермы, дезориентированном и всё ещё желанном. поражающим, блять, воображение. восхитительном. любимом. джин глотает горькую слюну и пялится в потолок, когда феликс встаёт и начинает медленно одеваться, не проронив ни слова. на фоне до сих пор играет что-то про рождество и счастье, запах хвои забивается в нос, а спину колет засохшая мандариновая кожура, оставшаяся на одеяле. — может, останешься? — бесцветно говорит хёнджин, лелея тающую надежду. феликс застывает, уже повернувшийся к двери. — ты хочешь? — отвечает он удивлённо. — я и просто полежать с тобой в обнимку был бы рад. — жалеешь? — хмыкает феликс. — жалею, что влюбился в такого идиота, — бурчит хёнджин, вновь отворачиваясь к стене, сдерживая уже подступившие слёзы. как же тупо всё, господи, как неправильно. матрас едва прогибается под тяжестью чужого тела, намокший отчего-то нос прижимается к его затылку почти привычно. — я правда не знал, джинни. даже предположить такого не мог, — всхлипывает мелкий. хёнджин поворачивается к нему снова, бережно вытирая слёзы с его щёк, чувствуя себя героем мелодрамы. — не страшно, что ты не чувствуешь того же, — улыбается джин, — всё хорошо, солнце. феликс вдруг перестаёт реветь и пялится на хёнджина даже немножко раздражённо, выгибая бровь в изумлении. — я тоже, кажется, влюбился в идиота. старший молча хлопает глазами и давится воздухом, когда его снова целуют. я влюблён в тебя говорят феликсовы губы, нежно прижимающиеся к его щеке.