Одна ночь

Одна ночь и я падаю под тобой на офисном столе. Твои губы кусают мои до крови, не давая и вздохнуть хоть каплю воздуха, пока грубые руки расстёгивают мою рубашку, стягивая галстук. Сознание уходит, а на шее расцветают алые пятна. Никогда не думал, что это произойдёт. Думал, что все твои слова — пустое сотрясение воздуха и чепуха. Глупые фразы, намёки, действия… Я не успел заметить, как наглые серо-голубые глаза напротив стали моим воздухом, как фиолетовые волосы, собранные в низком хвосте, стали моими кандалами. Чёртов Винсент, я ненавижу тебя за то, какой ты, ненавижу, как твоя вечная чеширская улыбка переворачивает моё сознание с ног на голову. Ненавижу, как в твоём присутствии я прячу зудящие глаза в надоевших бумагах, отвожу взгляд и делаю вид, что протираю очки. И я ненавижу, что ты все это видишь. Ты видел, как мой внутренний строй ломался. Видел, как трясутся стены и бьются стёкла внутри меня и будто специально брал кувалду, помогая ломаться кирпичам в моих стенах. Ты хоть знаешь, чего мне стоило всё то, что ты сломал? Наверное и узнаёшь когда-нибудь.

—

По коридорам гуляет ветер, как и огромные железные роботы, тяжелые шаги которых раздаются по всему зданию ресторана. Холод разит из-под щелей закрытых дверей офиса, не давая вздохнуть в этой жаркой каморке с вентилятором, что никак не остужает воздух. Сидеть одному здесь трудно, а вдвоём ещё труднее, особенно, если это Винсент. Вселенная будто решила, что бессонных ночей с бесконечными горами бумаг, режущие своими мелкими чёрными буквами глаза, мне недостаточно, не говоря уже о наших сотрудниках пиццерии, которые сами, как дети малые и следи за ними, как нянька. В мой единственный выходной босс решил поставить меня в пару на дежурство с этим фиолетовым нечто. Почему? Да потому что напарник Бишопа на эту ночную смену волшебным образом заболел и не может прийти. Так ведь с ним могли поставить других охранников, вот вам Майк или же Фриц. Но как бы не так. Проблема заключается в том, что ставить первого с фиолетоволосым себе дороже, а второй ушёл в трёхнедельный отпуск, куда-то на Гавайи или же на пляжи Калифорнии. Как же завидно… Мне бы тоже хотелось так просто взять и послать эту чёртову пиццерию на целых три недели. Отдохнуть от этих грязных стен с детскими рисунками, запаха поганой пиццы и этих ночных смен, где ты запросто можешь быть убитым детскими маскотами. Но нет, реальность сурова и сейчас я сижу в душном офисе с фиолетовым чучелом под боком, вместо морского бриза моря и ощущения тёплого песка под ногами. Вокруг тишина, лишь гудят тусклые лампы над нашими головами. В руках у меня вместо планшета бумаги и ручка, планшет с камерами у Бишопа. Даже на дежурстве все время с бумагой, когда-нибудь я точно умру из-за них, чем от рук аниматроника, если только судьба не решит сделать комбо. За дверью ходит Чика, её силуэт, будто призрак, виднеется за толстым стеклом окна. Она уходит и дверь вновь открывается, впуская немного прохладного воздуха в офис. На часах шёл четвёртый час ночи, все довольно спокойно и, на моё удивление, Винсент тоже спокоен. Он молчит и смотрит в тёмный коридор, не на меня. И я засматриваюсь на него. Засматриваюсь на его фиолетовые волосы, пирсинг в ушах, бледную кожу с отливом в сиреневый и фиолетовую рубашку. Почти все фиолетовое. Он просто помешан на этом цвете. Винсент выглядит странно, броско, притягивает этим цветом каждого. В том числе и меня. Ему чертовски идёт этот цвет. Я скольжу взглядом по его рукам, переходя на рубашку, на её ворот, шею и не замечаю, как он смотрит на меня. Лицом к лицу, глаза в глаза. Мне становится страшно, как внутри разливается тепло, а в ушах слышится новый треск моих стен. И когда Винсент улыбается своей фирменной улыбкой с надколотым зубом — я понимаю, что попал в его клетку окончательно. — Наконец ты смотришь на меня, — уж сильно громко режет тишину его тихий голос с хриплыми нотками. В ответ мне ничего не пришло в голову. Я отворачиваюсь, вновь смотрю на бумаги, закрываюсь ими, пытаюсь вчитаться в текст, хмурюсь, лишь бы заглушить мой внутренний треск и жар внутри. — Как тут не посмотреть на впервые заткнувшегося тебя… — бурчу себе под нос, делая вид, что текст в документах уж больно важный и интересный. Но это не правда. Я ни черта не понимаю, что здесь написано. Со стороны слышен смешок и скрип спинки офисного стула. И больше я не слышу Бишопа. Но чувствую его взгляд. Даже не поднимая глаз, я знаю, что он смотрит на меня. Жадно, плотоядно, будто волк на раненого зайца, готовый вот-вот сожрать целиком, не оставив ни единой косточки. Это пугает, это ломает, это притягивает и мои глаза отрываются от бумаг. Я был прав — его светлые глаза впились в меня. — Хватит пялится, — начинаю строить из себя второго начальника, хмуря брови, хоть это и бесполезно, — смотри лучше за роботами, если хочешь жить. Мне лично хочется. Он вновь усмехается, улыбается как довольный кот, предвкушающий сожрать пойманную мышь. — Так переживаешь из-за железяк? — тянет Бишоп, не спуская с меня взгляда. Смотрит прямо в глаза. — Да, переживаю, — вновь хмурюсь, закрываясь бумагами, — пиццерии не нужны новые проблемы с трупами охранников в костюмах. Тем более я хочу ещё пожить на этом свете. Так что, будь добр, прекращая пялиться на меня и следи за роботами. Секунда и обе двери офиса закрываются с металлическим скрипом. Уж лучше бы меня запихнули в костюм. Я слышу, как скрипит кресло и вижу, как Винсент хватает меня за руки. Бумаги летят на пол, а сам я падаю прямо на стол. — Что ты делаешь? — шиплю я в лицо фиолетового, вяло пытаясь вырваться из-под нависшего надомной телом, — Отпусти. — Скотти… Разве тебе не нравится это? — сладко тянет гласные в словах прямо около моего уха. Все моё тело прошибает током. — Нет, мне это не нравится, — дыхание предательски сбилось, выдавая весь мой мандраж. — Врёшь, — шепчет прямо около уха, — тебе это нравится… В его голосе отчетливо слышится смех, он издевается надо мной, трётся своим коленом прямо о мой пах. Внутри всё горит, как и кожа под губами Винсента. Мне ничего не остаётся, как судорожно вздохнуть воздух носом, пытаться не вестись на провокации. Но проблема в том, что я уже завёлся. — Мы на работе, Бишоп, — как можно строже пытаюсь подеваться словами, пока голос предательски дрожит, как и всё тело под эти фиолетовым нечто. — И что с того? — ластится, трётся носом о мою шею, будто бы кот выпрашивающий ласки, поднимается выше, — Разве это не будоражит, заняться сексом в окружении роботов убийц прямо на офисном столе? Он поднимает глаза и я теряю себя окончательно, утопая в той дымке желания и страсти в серых радужках Винсента. — Да, — разум потерян, голос дрожит, — ещё как будоражит.