Canciones tales como son

Джеку настолько не везёт, что пару раз он умудряется угодить даже в тёмные, влажные и солёные трюмы "Голландца". Сделать это, в принципе, нелегко, учитывая, что новый капитан пленных не берёт - сложно поверить, он их отпускает. Вместе с кораблём и честной половиной перевозимого груза, будь то даже деньги и камни, сокровища; словно таможня какая, а не гроза пиратов. Конечно, даже в самый мирный абордаж не обойтись без трупов, но и их ждёт, если разобраться, не такая плохая участь - нынче многие портовые крысы, перебегающие с одного тонущего судна на другое, предпочитают швартоваться на "Летучем Голландце", если вдруг им хочется внезапно обрести покой, которого они, почитай, никогда не знали. Уилл Тёрнер - далеко не худший капитан из тех, которых можно вообразить. Джек Воробей давно и накрепко занял нижнюю планку, с каждым годом проявляет всё новые чудеса падения. Команда мертвецов, конечно, совсем нетребовательна, в этом и дело. Вот давний враг ещё может привести её в неистовство - один его запах наполняет их отчаянной яростью, и в таком положении, пожалуй, крепкие решётки могли бы даже стать спасением, но старый друг, добрый друг, поступает ещё лучше. И вот, они, как ни в чём не бывало, посиживают в каюте, пьют чай - настоящий, добротный, английский (для Джека - с капелькой рома, будто этого хватит) - и разговаривают о делах с граничащей с утончённостью душевностью, которая, конечно, не сгодится для приёма у короля, но колониальному обхождению, пожалуй, сможет составить достойную конкуренцию. На дне этой чашки не притаилась ухмыляющаяся смерть - что ж, приятное разнообразие, однако не сказать, чтобы оно радовало глаз бывалого морского чёрта, не готового так легко разбрасываться своими привычками, даже не оглянувшись. Уилл совсем не изменился, став грозой морей, а должен был! Не бывает таких тёплых глаз у капитанов; Джек на всякий случай проверяет свои в карманном зеркальце - подведённые и настороженные - и почти не делает вид, что его вот-вот стошнит от обилия заварки, на которую хозяин приёма не скупится - должны же и у него быть свои маленькие радости. Ещё вот только молока не хватает... Увы, на море ему не выжить - скиснет быстрее, чем последний порт скроется с глаз, из сердца выскользнет. Даже кожа Тёрнера, прежде лишь едва зарумянившаяся на солнце, нынче изрядно обуглилась, стала цветом ближе к жжёному сахару - странно, учитывая, сколько времени он проводит, выжидая у самого дна. Будь его воля, вообще бы не поднимался на поверхность. Увы, это невозможно для того, кто умудрился в жёны взять мало того, что дочь губернатора - пиратскую королеву! Такие дамы многого требуют, им палец в рот не клади - Джек в этом вроде как разбирается, но изрядно устал и не хотел бы больше. Море, при всей своей капризной непостоянности, надёжнее любых женщин, что не устаёт доказывать. Иначе как объяснить, что у весёлого пленного всё ещё улыбающиеся глаза, хотя его здесь могли бы, пожалуй, и вздёрнуть на рее, а полновластный капитан морщится от света свечи, лёгкого, как будто жёлтый шёлк, пахнущий пряностями, едва скользнул по лицу? Очевидно, даже у мёртвых порой болит голова — это полезное знание, мало ли, пригодится. Капитан, не забывайте, Джек Воробей, чувствующий себя с каждым мигом всё увереннее, закидывает ноги на стол, не стесняясь своих не самых чистых, не самых новых сапог, - и мельком упоминает Элизабет. И особняк на главной улице - совсем не дешёвое приобретение; и новые платья, в которых не стыдно показаться в свет, и, по слухам, породистых лошадей. В таком пираты не разбираются, может быть, Уилл тоже - должность на него плохо влияет или сироте-оружейнику в этом блистательном мире никогда и не было места? Умные глаза, широкие ноздри... Некоторые женщины - те же лошади; Джеку с такими скучно, а вот Тёрнеру подошли бы в самый раз, как влитые. Такая могла бы пойти за ним на "Голландец" - или остаться в порту, восходя на корабль лишь затем, чтобы рожать сыновей, крепких, как только выросшие зубки. У пиратов во рту все расшатанные или золотые, вывороченные с корнем, как деревья бурей, только причина куда прозаичнее - цинга или частые драки. Увы, Элизабет - совсем не лошадь, просто не такая. Породистых кошечек, как она, лучше держать под рукой - иначе быстро убеждаешься в том, насколько они невоспитанные на самом деле; эту капризную дикость не скрыть под слоями пудры и тщательно завитыми локонами. Джеку хорошо известно и это. Уиллу теперь - тоже. Из неё получился бы куда лучший капитан, и она не стеснялась бы проматывать деньги на Тортуге вместо того, чтобы благовоспитанно посылать домой с членами команды, которым можно - ступить на землю и скрыть смущающее людей уродство под широкополой шляпой или плащом не по размеру. Пираты берут то, что хотят, и никогда не платят, а капитану Тёрнеру, подумайте только, стыдно. Оттого Джеку его совсем и не жаль. Люди знающие говорят, что маленький Генри, к счастью, пошёл в отца и не стремится плести дреды, но всё могло бы повернуться немного иначе... Нет, неуклюжего, мягколицего парнишку ни с кем не спутать - но легендарному капитану Джеку Воробью об этом известно только понаслышке, от чаек и прочих приморских птах. В самом начале пару-тройку раз он наведывался к Лиззи, но крошка Тёрнер в те ночи, к счастью, крепко спал, если вообще к тому моменту успел родиться. Его мать нельзя назвать плохой - но и хорошей тоже вряд ли. Наверное, всё потому, что пиратам вообще не положено звать мамочку, да и Джек шептал ей на ухо совсем другое - а потом вышел за дверь и ни разу не вспомнил. Ну, или, по крайней мере, совсем не скучал, что суть одно и то же. Наверное, миссис Тёрнер с кем-то приходилось стыдиться того, что она делает, бормотать лихорадочное "я не должна" и другие пошлости, вырывать из стиснутых похотью пальцев свой изрядно измявшийся подол, но старому другу этого, к счастью, от неё слышать, принимать (тошнотворная пилюля) не довелось. Он был бы разочарован. К тому же, такие слова всё равно не помогают - их говорят отсутствующим лицам (без пяти минут рогатому муженьку и Господу Богу), а не тому, кто напротив. Уилл, можно поспорить, и об этом наслышан. Он на море ещё похудел и подтянулся, а годы не стиснули его в грубой хватке так сильно, как могли бы. Всё, что они оставили на память, так это парочку морщин, достаточно шрамов, исчезающих, впрочем, исправно, затягивающихся живенько смотрящимися коралловыми водорослями, и ракушку, этаким морским одуванчиком расцветшую на виске. Можно поспорить, это не единственная метка старого проклятия, но своими глазами Джек, как всегда, не видел. С чего бы капитану Тёрнеру, евнуху Тёрнеру раздеваться в его присутствии? Там так и так не на что смотреть, и лодыжки с запястьями у него явно толще, чем даже у самых страшненьких шлюх с островов. Они перевиты морскими канатами вен - можно легко пустить кровь, но кому это поможет, когда вместо неё прольётся солёная вода? Джек невзначай интересуется: - Не пора ли нам попрощаться? - одним движением вытягивая из потайного кармашка по счастливой случайности не отобранный кинжал. Уилла это не пугает - сердце его хранится в месте не столь надёжном, но таком, которое он мог бы даже домом назвать сентиментально (наверняка называет при случае), хотя был там от силы раз, а скорее всего, и вовсе ни разу не был. Вообще, если так подумать, пренебрежение и забвение - тоже неплохая защита, блистательно неожиданная. Если Лиззи сейчас спросить, где заветный сундук, ответ она, конечно, не даст ни за что, лишь смешливо сверкнёт глазами, потемневшими от отброшенной тревогой тени, ведь и сама уже вряд ли найдёт, куда его положила. Что там говорят о вечности любви? Итак, угрозы капитана Тёрнера всего-навсего разочаровывают. Он поднимается на ноги - всё ещё легко, но недалёк тот момент, когда он, не приведи боже, прирастёт к стулу, и тогда, быть может, припомнит все щедро расточаемые Джеком насмешки, сопутствующие ему, как запах пота, или пороха, или солёного ветра. Вообще-то Уилла совсем не интересно дразнить - он не злится, даже не отвечает, а вид у него становится ещё более усталым, чем обычно. По-царски вольготно разваливаясь в, так уж и быть (лишь бы убрался, но не так уж ему и хочется - здесь поят чаем и ни о чём не спрашивают, того и гляди потянет остаться), предоставленной ему шлюпке, капитан Воробей, будь он неладен, всё-таки не удерживается от прощального залпа, звучащего почти как салют: - По последним слухам - Билли Пайпер, чёрная бестия. За такое унижение перед командой любой другой, пожалуй, пристрелил бы на месте, а юноша, с которым Джеку довелось (не единожды, просто тот случай как первый запомнился больше всех) весьма приятно и пикантно пофехтовать (так, что он чуть не забыл о ведущейся на него охоте), наверное, вызвал бы на дуэль, не меньше. Но капитан Тёрнер - только еле заметно морщится; удар в спину, а может, выстрел в висок - они изрядно раз друг друга предавали, можно было бы и привыкнуть, так что проявление боли смело относится к безгранично огромному списку слабостей. Победы Джек не считает - разве что свои. - Предпочитаю не знать, - команда за спиной разражается дружным хохотом. Гром среди ясного неба - Уилл любому кажется... показался бы слабаком, но отчего-то сукины дети идут за ним, чуть не виляя хвостиками. Может, дело в том, что он и не строит из себя легенду, оставаясь просто человеком, любящим нежно эрл-грей и свою семью, какой бы уродской она ни оказалась в конце. Или, что вероятнее, свои слова Тёрнер подтверждает делом - ему и вправду плевать на измены и пикантные подробности. Вряд ли он имеет представление о том, что "Билли Пайпер, чёрная бестия" - даже не мужчина, а женщина. Шлюха с Тортуги, вот она кто, и Лиззи в глаза не видела. У Джека кончаются поводы для насмешек, что смущает его и злит, ведь приключения всё завершаются и завершаются, все завершатся рано или поздно - все успешно, что бы там ни творилось посередине или даже в самом начале; а Уилл Тёрнер остаётся всегда, но с каждым годом как будто всё дальше. Ему не до весёлых пиратских попоек, у него много дел - он выполняет наказ Калипсо, хотя, в общем-то, наверное, не обязан. Он ничего не обещал, и вот сам капитан Джек Воробей не обременил бы себя лишними хлопотами, пусть бы хоть целый мир обрушивался с треском, однако, стало быть, взросление в британской колонии, беззаветная влюблённость в дочь губернатора в течение стольких лет накладывают свой след в виде чрезмерных ответственности и исполнительности. Итак, вроде бы всё идёт по плану. Джеку становится не то чтобы интересно, но... По крайней мере, это он себе внушает, категорически не согласный с тем, что его персона способна проявлять к кому-то любопытство такой искренней глубины, чтобы заняться сбором обрывочных сведений на далёких, неназванных, неназываемых островах. Пираты охотятся на сокровища - хотя вот что-что, а капитана Воробья алчным не назвать. Да, он плавал за всякими красивыми штуками ради собственной выгоды, однако тратить золото можно на ограниченное число вещей - выпивку, шлюх, корабль с командой. Всё это рано или поздно приедается - древние мифы, смертельные проклятия и кровавая месть влекут Джека больше, какие бы там слухи о нём ни ходили по параллелям и меридианам семи морей. Особенно когда касаются его самого. В самом деле, можно подумать, это их к нему влечёт - прилипают намертво и отказываются сдаваться без боя. С ними жить даже веселее. Уилл бы это подтвердил, если бы хоть немного разбирался в жизни. Год или полтора в компании семьи, с тяжким трудом и капризами жены - многие знаменитые пираты начинали так же. Решительно, "Голландец" ему во благо - может быть, ещё веселиться научится... научился? Джек не пытается найти этому подтверждение, да и ту негритянку в тростниковой хижине он обнаруживает совершенно случайно, на очередном слабо обитаемом острове, куда его по воле судеб занесло - пистолет с одной пулей и шлюпка с дырявым дном (уже другая). Она, конечно, роковая красотка, эта женщина, и, между прочем, совсем не случайно носит птичьи черепа на бедре. Как иначе, в ней есть что-то от Лиззи (Джек с весёлым, слишком глубоким, чтобы быть праздным, недоверием отмечает: легкомысленные и опасные, бессердечные - в кого бы это?), но, когда она смотрит на своего сына с витилиго, напоминающей пятна леопарда, в этих глазах появляется нечто по-настоящему глубокое. У них как будто вообще нет дна. Мальчишка - неуклюжий и рыхлый, а как иначе? - растёт без отца, но не сказать, чтобы он в чём-нибудь сильно нуждался, включая друга и наставника. Странно молчаливое создание - Джек долго смотрит на него и, как смешно, даже красуется больше перед ним, чем перед хозяйкой дома: широко зевает, не прикрывая рот, словно бы невзначай играется всякой очаровательной мелочью, завалявшейся в карманах и лишь по счастливой случайности ещё никуда не завалившейся. Женщина таких уже видела, ей то ли скучно, то ли смешно; но интерес мальчишки выдаёт алчный блеск в немного скошенных глазах. Джек кидает ему несколько звонких монет, вышедших из оборота, нарочно подальше, словно игривому псу, и наслаждается тем, как негритёнок со слишком добрыми глазами Уилла Тёрнера кидается вслед, проигнорировав тяжёлый, строгий материнский взгляд - не пристало сыну ведьмы и капитана пресловутого "Летучего Голландца" так унижаться, вообще быть наивным, быть ребёнком в полном смысле этого слова. Одна из монеток забивается в щель между широко положенными досками, как назло, и паренёк проводит в том углу весь вечер, вооружившись арсеналом бамбуковых палочек и неисчерпаемым запасом терпения - наблюдать за его копошением почти увлекательно, было бы увлекательно, не найдись занятия поинтереснее - например, тиснуть в ладони переспелые ананасы грудей. Чертёнок возвращается даже ночью - Джеку приходится кинуть в него сапогом, чтобы убрался; Джек на тот момент только закончил раскладывать его мамочку, ещё толком не успел заснуть, до рассвета забыться и заблудиться в краю видений, зыбких, как его собственная жизнь - всегда на краю. После даже задремать уже не получается. Приходится лежать без сна, раздумывая о том, что Уилл тоже бывал в этой хижине - в этой женщине. Многие, наверняка, и после него, но Джека другие и не волнуют. Он ворочается с боку на бок и в конце концов встаёт - пройтись по лунному берегу, уже никогда не вернуться, исчезнуть до первого света, бесшумно, словно тень, которая скользнула прочь от огня - и вот её уже как будто здесь никогда и не было. Кто знает, вдруг у колдуньи и после этой сынок родится? Думать такие мысли и не быть пьяным - оскорбительно; капитан без корабля чувствует это, словно свежую пощёчину, и недовольно, невольно потирает щетину, тоскливо оглядывая окрестности в поисках рома, которого здесь заведомо быть не может. Утром обнаруживается, что парнишка всё это время шёл по его следам, бесшумный, как молодая пантера, и столь же безрассудный. Джеку, так-то, совсем наплевать - он знает, что с такими наивными полудурками случается всё там же, на Тортуге, и в какие руки они попадают. Если так уж хочется, пусть тащится позади - но после полудня настроение меняется, словно ветер, и Воробей платит мальчишке вдвое больше, чем выкинул на пол вчера, чем у него есть и чем должен, чтобы тот только вернулся домой. Попутно, конечно, разбивая ему сердце рассказами о том, какой его папаша непутёвый на самом деле - только со шпагой и умеет обращаться, а не с женщинами или кораблями, неуместно спасёнными жизнями, чем-то вроде заклятых врагов. Милосердие с червоточиной - что-то вроде долга; рядом с Уиллом Тёрнером всегда чувствуешь себя унизительно обязанным, вовлечённым в какой-то круговорот неравного обмена, как в пиратской присказке. Чашка чая за спасённое дитя - да, какая-то слишком уж добрая выходит сказочка; не хватает выпивки и шлюх, чтобы это пошло по рукам, с языка на язык. Джек думает, что именно ими и стоит заняться, выпивкой и шлюхами. Вот беда, он никогда не делает то, что от него ожидается. Поэтому, наверное, возвращается на "Голландец". Не то чтобы сразу - конечно, это занимает годы. Торопиться некуда, к тому же, по пути так и попадаются всякие приключения, очередные невероятные создания берут легендарного капитана в оборот. Ему немного не до того, чтобы снова оказаться на этой старой, скрипучей, вечно непросохшей палубе и, недовольно прищёлкивая языком, оценивать то, сколько новых ракушек возникло на этом премилом, в сущности, личике. Джек ведь не даром сообщает всем и каждому, что новый капитан "Голландца" давно уже евнух и поёт как ангел. Иногда проще выдавать желаемое за действительное, знаете. Спать с мужчинами — это у пиратов случается, но не у тех, кто может выбрать себе любую из красоток этих морей. Одна ночь, может, даже задаром достанется - пока имя его гремит, женщинам интересно, к тому же, он им для репутации нужен не меньше, чем они ему. Что за беда, что их не разглядеть за белилами, румянами и духами? У Джека нет проблем с классификацией - бывают боевые подруги и напарницы, которых даже касаться порой неловко как-то, а бывают объедки, за которые цепляешься от отчаяния, разве что от внезапного приступа тоски по чему-то человеческому. На слабый пол нельзя полагаться по-настоящему - а вот Уиллу Джек свою жизнь бы, пожалуй, доверил, если бы выбора не было. Может, впрочем, это только его проблема. Говорят, любовь — это чтобы летели искры. Но на море так сложно гореть и не сгорать дотла - старые доски занимаются легче, чем стоило бы ожидать. Так что когда Воробей присаживается по-птичьи на перекорёженный борт "Голландца", лет проходит достаточно - и Тёрнер улыбается ему, когда видит, улыбкой сына, забытого на дальних островах. О, неожиданные драгоценности, о которых мало кто знает, манят больше, чем всем известное золото - побывавшее во многих руках шлюшье золото; а пусть даже другое, дразнящее своей недоступностью, ежегодно сбирающее кровавую дань из голов, которые ветер продувает насквозь (идеальное жилище для раков), и бесстрашных сердец. Джек смотрит внимательно, исподлобья, и отстранённо чувствует, как загнано скалится сам. А всё-таки пару раз этот безнадёжный обалдуй его обдурил — это едва ли не один из них. - Сарра с Крабьей пристани передаёт привет. Чёрт возьми, и у Уилла разом становится такой вид, будто его ударили. Правда, что ли? - не взгляд, а открытая книга, если бы Джек умел читать, а хруст костяшек пальцев говорит громче любых оружейных залпов, нацеленных в голову, в самый замученный острой болью висок. Из-под ворота просторной рубахи на шею выползает какая-то каракатица - пятно багровеющее и смутное. Водоросли или и впрямь следы присосок? Было бы позорно потерять эти обветренные губы под наслоением щупалец, и Джек думает, что он мог бы сделать, не будь тут команды, заглядывающей ему в рот в надежде вырвать сладкий болтливый язычок - вырвать и сожрать. Не будь в мире вообще людей, перед которыми он тот, кем так долго себя строил, а не тот, который раз в пару лет снимает шлюху почище, подороже, утыкается в её надушенную грудь, пьяный и злой, и спит, чтобы с рассветом честно сказать, что ничего не помнит и ничего не было. - В трюм его, - распоряжается Уилл. Честное слово, с каждым годом это даётся ему всё легче. - Урок вежливости не помешает, - и они смеются, потому что капитан их давно уже не тот, какой стал бы внимательно читать новости с материка и учить пиратов манерам. Может, стоит ему захотеть, он станет новым владыкой морей, Дейви Джонсу и не снилось. Но этот - не захочет; пленников забывают кормить на любом приличном пиратском судне, однако капитан Тёрнер сам в гнилом полумраке спускается к ржавым решёткам и отпускает стражу, и без того бесстыдно дремлющую и сопящую или играющую на губной гармошке похабные песенки - звук одинаковый. Здесь всего один заключённый - тот, которому встающие стеной между ними прутья и выторгованная у юнги фигуристая кружка рома придают столько смелости, что он хватает грозу морей за теперь всегда холодный и, как прежде, гладко выбритый подбородок цепкой обезьяньей ладошкой и долго смотрит в глаза. - Что? - говорит Уилл, расслабленный, даже весёлый. - Я принёс тебе ужин, - так себе, конечно, угощение. Мёртвым еда вообще не нужна, но - мало ли что - он по привычке возит с собой сухари, солонину... Всё не то чтобы удобоваримое, чёрствое такое, что в горло не пропихнуть, и это одна из причин, по которой Джек улыбается так заискивающе: - Мне бы ещё рома, дружок... - Я тебе не мальчик на побегушках, - уголок губы у Тёрнера предательски дёргается - смешно ему, чёрт возьми, и вот тогда Воробей может плести себе, малодушный и изгрызенный короедами не хуже местных стен: если бы между нами не было решётки, я бы поцеловал его, дурака этакого, мало на что годного, я бы разбил ему лицо ударом, градом ударов, напустил бы на него рой поцелуев, я бы сделал так, чтобы его добрые, честные глаза заплыли лиловыми, как южная ночь, синяками. Но это всё пустые угрозы. - Нет? - говорит Джек, продолжая играть удивление и детскую обиду, хотя ему-то совсем не смешно. - Ладно, но ты мой друг? - теперь они оба серьёзны, как будто третьей в трюмы вошла смерть или что похуже. Встала в углу и смотрит - мороз по коже; или, наверное, она никогда и не уходила - немая свидетельница, может, ей свечку ещё подержать? - с того самого дня, как один безбашенный капитан в кои-то веки понял, что ему на что-то, кроме себя, не наплевать. Он давно ждал этого, но тогда всё-таки испугался. Вообще-то, он до сих пор боится, но о таких вещах не говорят - вслух или глазами; к тому же, невольно привыкаешь. Уилл так близко, что можно почувствовать, какой он солёный - как все океаны мира. Джек может поклясться - если лизнуть его в шею, он будет похрустывать под языком. Жажда только ещё больше разгорится. - Раз я тебя до сих пор спасаю - хотя бы от голода, - Тёрнер резко уходит ниже, его никак не успеть перехватить покрепче - он, вопреки всему, от воды зачерствел и стал упругим, как хороший клинок (таких у пиратов обычно не водится), скользким, как волны, табун которых угоняет куда-то в сторону попутный ветер, а встречный - кидает прямо в тебя охапками. Капитан Воробей говорит себе: это я позволил ему ускользнуть; чувствует он себя при этом препаршиво, разумеется. Не отходя далеко, словно дразнясь, Уилл маячит по ту сторону прутьев - его всегда слишком бледное, несмотря на легко слезающую корочку загара, лицо, словно призрак, возникший из темноты, - и в такие моменты, как бы Джек ни боялся столь желанного бессмертия, он бы прозаклал свою душу сто тысяч раз. Но это легко проходит - любое желание; этому горю нетрудно помочь. Смерть быстрее жизни, она всегда на подхвате. - Это не похоже на спасение, - он возмущается громче нужного и шатает прутья, а Уилл, словно этого он и ждал, шутя наставляет на него пистолет - стрелять он, конечно, не собирается, да и порох давно промок - и возмутительно грудным голосом, от которого мурашки крадутся по спине и внутренней стороне бёдер, цепляясь маленькими ядовитыми коготками, приказывает: - Помолчи. Не буди команду - тебе же будет хуже, - и когда он исчезает в дверном проёме, Джек славит, как никогда не благодарил Господа, себя, свой неисчерпаемый запас острот, свою далеко не такую твёрдую, но в этот раз устоявшую выдержку и свою просторную одежду, потираясь ширинкой (вернее было бы сказать, её отсутствием) о холодный металл, и почти наверняка знает, что сейчас Уилл вернётся - и за спиной у него будет, Санта-Мария, дай боже, целый бочонок рома! Когда покажется дно, станет совсем не важно, кто из них капитан, а от кого сбежала очередная команда, любовница и даже милая трёхмачтовая лодочка, ехидная девочка, по которой не скучаешь, пока не потеряешь навсегда, да и потом вспоминаешь, честно сказать, только с пьяных глаз. Скрипнет ржавый замок, а после они прокрадутся на палубу, спотыкаясь обо всё (даже о ступеньки) уж точно не как бывалые корсары, попадавшие во всякие передряги на этом свете и на том, выпившие реки рома и озёра текилы, а как мальчишки, одурманенные уже одним только осознанием своей бессмертности, и развалятся на палубе под восхитительно звёздным небом, подобного которому нет и никогда не будет в любой другой точке света. Вольное навсегда - ну, или, пока не наступило утро, пока его не пленили облака и тревоги. Джеку нравится по ночам - забывать всё то, что с ним происходит, а потом не знать, какие слухи о нём самом - правда, а какие - всего лишь сладкая, как выпивка, выдумка. Команда "Голландца" не приучена выказывать недовольство, а может быть, физически на это не способна - стало быть, Уилла тоже устроит любое буйство, но почему-то они ведут себя тише мышей. Там, где стоило бы петь и буянить, сидят, приютившись к бортам, запрокинув головы, полуприкрыв глаза. Дно показалось, но только если наклонить бочонок (его присутствие там, внизу, вовсе не ощущается, что только добавляет градуса пугающе приятному головокружению), а стало быть, можно ещё пить и пить. Может быть, они даже не закончат. Останется что-нибудь... на другой раз, как обещание, что он когда-нибудь случится. Тёрнера от рома совсем развозит - он вспоминает Элизабет и сына, рассеянно наматывая на запястья канаты и тут же высвобождаясь из недолгого плена под пристальным взглядом весьма заинтересованных глаз. Рассказывает, как сходил к ним на берег, - точно, недавно же впервые минуло десять лет. Джеку совершенно не интересно, что у них там творится, но эта улыбка похожа на нож, которым в него тычут нечаянно, из неведения, а это ещё обиднее, чем если бы целились нарочно, куда обиднее. Она такая сладкая, что почти солёная, - это то, что всегда происходит с морской водой. Всё зависит от губ и того, как стойко ты умеешь выслушивать плохие вести. - Ты ещё взвоешь, - мрачно пророчит капитан Воробей, и то, что цепляет его за занозистые доски, не давая протянуть руки, это не просто выдержка. Пираты всегда берут то, что хотят, а этой ночью не нужно доставать компас, чтобы понять хоть что-нибудь; однако Джек пьян, с возрастом это всё чаще приносит с собой похмелье и несварение, вдобавок к ним - треклятую сентиментальность, некоторое (знакомое) подобие трусости - или, может, нормальные люди, сухопутные крысы это называют "благоразумие". Поэтому остаётся только барабанить по палубе огрубевшими подушечками пальцев нехитрый мотив, напетый ветрами и залпами пушек, морскую симфонию, которую не услышишь в приличных местах, и повторять: - Ты ещё запросишься обратно. - Что? - переспрашивает Уилл; теперь ясно видно, как у него отросли волосы, изрядно потемневшие за последние годы от моря и крови. Пират бы их намасливал и заплетал, а верный подданный короны - отстриг бы и спрятал под парик; капитан Тёрнер так и не определился, на чьей он стороне, но при всём его благородстве, нельзя не признать, он обычно бывает там, где это выгодно ему - или просто нужно, учитывая восхитительное, восхитительно недалёкое понятие о справедливости. Впрочем, чего ждать от сироты? Много худшего. Кому об этом знать, как не уличному воробушку. - Мало ли, - Джек неловко поводит затёкшим в неудобной позе плечом. - Под этим небом бывает всякое, - разговор, им самим же и начатый, продолжать ему не с руки. Ясное дело, дальше он не услышит ничего для себя хорошего - а глаза такого чистого цвета робкой надежды, как ни крути, много у кого бывают. У ягнят на скотобойне, например. У брошенных в одиночестве мальчишек, таких, как, в сущности, все они. Джек ерошит ему волосы, используя это как повод, чтобы вытянуться и сделать ещё глоток из кружки. Хорошо - не знать, где ты и как себя чувствуешь; значит, и никто другой это против тебя не использует. - Например, я всем говорю, что ты евнух с чудным голоском, а ты, может, каркаешь хуже ворон или визжишь, как чайка. - Я не пою, - смеётся Уилл, пихая его в бок острым локтем. - Ни разу? - возможность слишком близко рассмотреть наросты на чужом лице не радует, даже если Джек не считает их такими уж отвратительными и пугающими. У шлюх на Тортуге бывают уродства и пуще (под слоем пудры, но дело не только в мордашке - иногда от них такое исходит, что, страшно представить, даже трахнуть их не хочется), а ведь при этом рядом с ними никогда не возникает такого чувства, будто ты всё в мире можешь. И это ещё к тому, что у тебя ни корабля, ни команды. Ты пленник! Но Уилл Тёрнер, что бы он ни говорил и ни думал, и ни ворчал себе под нос, многое сделал бы для тебя, будь это даже опасно, и сложно, и далеко. Такие вещи всегда опасные, сложные, далёкие. - Никогда, - торжественно подтверждает он, будто это повод для гордости, и Джек самовольно, совершенно инстинктивно тянется к его синеватым в лунном свете губам, впрочем, как всегда, не доводя дело до конца, остановившись у самого края, так, чтобы чувствовать, что чужое дыхание пьяное, пьянящее - и, чёрт подери, солонее ветра. Всё-то не как у живых. - Я могу тебя научить. Он отчаянно бросается в пропасть - пропасть, самопожертвования не оценив, захлопывается перед самым его носом. Сколько нужно выпить мертвецу, чтобы бесповоротно захмелеть? Может, они оба просто водят друг друга за нос? Посередине остаётся тоненькая прослойка воздуха, но на деле она прочнее ржавых решёток иных темниц - можно не беспокоиться. Уилл, об этом не зная, бестактно пихает в неё пальцы - и их Джек тоже почти целует. Ему не стыдно. Ключевое слово - "почти". - Элизабет, - сквозь щёлки неплотно сжатой негибкой ладони видно глаза и кончик носа. Ничего ещё не случилось, может, ничего бы и не произошло (да точно - ничего бы и не было). Капитан Воробей злится от того, что некто безгласный евнух не умеет, видите ли, играть в его игры. Лиззи умела - так хорошо, что всегда выигрывала. Она могла бы никогда и не наскучить Джеку, но всё же наскучила. Может быть, тем, что она и вправду любила - по крайней мере, сама в это верила, даже если так и не определилась, кого из них. - Она отвратительно поёт, - Уилл пошатывается от сильного толчка в грудь, но не отстраняется, никогда - далеко. Мог бы и сказать, что это неправда, но крыть ему нечем, так как она никогда ему не пела. В основном, так и осталась девушкой, мелькнувшей в верхнем окне особняка в одном корсете, о чём потом как раз и можно вспоминать ещё лет десять - авось, после что-нибудь ещё знаменательное случится. Девушкой, искренне верящей, что она спасла его, и ждущей щенячьей преданности взамен, что ещё хуже, получающей её и совершенно её не заслуживающей. Жалкое зрелище - решительно, лучше держаться подальше от такой семьи. Может быть, навсегда. - Мальчик зато - славно, - не сдаётся Уилл, но это звучит ещё хуже. Как будто он не помнит сына по имени. Какого из двух он имеет в виду? Знает ли он вообще о существовании второго? Джека это изрядно веселит - впрочем, любой женщине пригодится такой красивый, верный, честный олух; неудивительно, что Лиззи не дала ему уйти до конца, а та красивая ведьма понесла от него дитя - глупое, отважное и не ведающее смерти, даже если вдруг остынет. - Я скажу тебе, что будет, - клянётся капитан Воробей, положа руку на сердце. - Давай только ты сначала принесёшь ещё рома. - Так не пойдёт, - легонько качает головой Уилл. - После рома будущее прозревать и я могу. К тому же, я не могу тебе позволить опустошить все наши запасы - команда тебя живым не отпустит. - Ладно, - вздох заглушается плеском волн о борт. - Попытаться стоило, знаешь ли, - говорит ему Джек, шатко поднимаясь на ноги и сам ни черта не зная, что конкретно он подразумевает. Понимать себя так сложно - куда ещё пытаться проникнуться другими людьми? Может, в Тёрнере всего хорошего - то, что он, как его папаша, открытая книга. Если бы Билл осмелился посмотреть на капитана в ночь перед бунтом своими щенячьими глазками, авось, ничего плохого бы и не случилось. А его сын пошёл за Джеком за край света - и вернул его, чёрт подери. Этого не могло не случиться. - Ну? - слегка торопит его Уилл, цепляясь за ванты и подтягивая себя по ним макушкой к небу, которое скоро начнёт светлеть. Попойка кончится - следующие будут уже не здесь и, можно поспорить, не в такой приятной компании. Наверное, Джек поэтому отворачивается - чем раньше он увидит, как восток голубеет, выцветает, ночь стекает с него, как чернила с распечатанного морем письма, тем легче ему будет принять то, что это происходит и от этого никуда не деться. Проще всего - вставать к неприятностям лицом. А потом, конечно, разворачиваться, бежать. - Твой сын, - начинает капитан Воробей, - будет таким же непроходимым придурком, а матушка - я Лиззи имею в виду, конечно, - позаботится о том, чтобы накрепко вбить ему в голову пиратские сказки, забыв, конечно, упомянуть про цингу, гнилые зубы и страшные, как Судный День, дупла портовых шлюх. Мальчишка проникнется и обязательно тебя спасёт. - Ты знаешь средство? - недоверчиво переспрашивает Уилл, хватая его за плечо, но всё-таки не разворачивая на себя. Кто из них кого ещё больше боится... Джек предпочитает оставить грядущий рассвет позади самостоятельно - рядом с кем-то, кто трусит сильнее, так и хочется покрасоваться. - Это уже не моя забота, - не стоит обольщаться насчёт себя - все они не молодеют. И, конечно, перегаром изо рта несёт будь здоров, а у Уилла вообще под выбившимися из-под банданы прядями чёлки торчит что-то, подозрительно напоминающее крабьи лапки, слабые и недоразвитые, но... Можно ведь этого не касаться, в самом деле. И смотреть - в глаза. - Допустим, - сложенные на груди руки яснее слов обозначают недоверие. - Я ещё не закончил, - Джек сжимает ладонь правой руки в кулак и разжимает, медленно, решительно - кровь пульсирует в пальцах, как прибой, но это лучше, чем во второй раз за ночь хватать Уилла за подбородок, чтобы заставить смотреть и видеть (какой он хороший, как солнце ещё не взошло, а они ещё достаточно пьяные). Легендарным пиратам не положено повторяться в трюках. Это большая ответственность - быть легендарным пиратом; иногда капитану Воробью кажется, что он не справляется. Он стареет, у него на лице прорезаются морщины, а приключения всё реже и реже попадаются на пути... по крайней мере, те, которые бы ему нравились, а Джеку нынче ой как сложно угодить. - Ты вернёшься домой, - улыбается он, щедро обещая, не собираясь выполнять. - А потом, - он кусает дужку чужого уха и чувствует, как секундно вздрагивают сжатые им в тиски сильные плечи. Уилл явно не оставляет упражнения - три часа шпаги вместо девушки, так? - потом тебе станет смертельно скучно, Элизабет доконает тебя приёмами, платьями и интригами, а без плеска волн за окном ты не сможешь спать. И тогда ты сбежишь, чтобы поступить на службу на мой корабль, - да, теперь Уилл точно смотрит, и Джек добавляет, словно это только что пришло ему в голову. - Простым матросом. Тёрнер смеётся - через силу и зло, обиженно, точно ребёнок, так громко, что мог бы перебудить команду - но какой восхитительный повод его заткнуть. Невозможно не упустить ...Через десять лет, вот совпадение, он улыбается - но выглядит при этом не проигравшим, а победителем. Капитан Воробей протягивает ему руку, приглашая на борт как раз вовремя каким-то чудом отвоёванной назад "Жемчужины". Теперь всё точно совсем как в начале - можно было бы запутаться, не прорежься у Уилла на висках седина. Джек свою тщательно прячет и подкрашивает. Он смеётся - давно ему не было так легко и широко в груди - и спрашивает только: - Да? - Да, - говорит Тёрнер, слегка склоняя голову в подобии вежливого приветствия, но в глазах у него - те ещё грустные чертинки. Можно поспорить, ему и после стольких лет разлуки, после стольких измен оставить Лиззи не было легко. - Простым матросом, - заканчивает он, хотя в этом, в общем-то, нет нужды. Джек взял бы его и помощником капитана. Может статься, в ближайшем будущем он так и сделает. "Жемчужина" отчаливает - скучать по этой гавани точно никто не будет, а уж капитану Воробью, шатавшемуся по ней полгода в поисках корабля, команды (и новостей из открытых настежь окон), она и вовсе опротивела донельзя. Слава морскому дьяволу, сюда можно больше никогда не возвращаться. В трюмах (пока что, но это временно), достаточно рома, у каюты капитана дверь крепкая - не выломать, даже если навалиться всей командой, да и звуки наружу она пропускает плохо, так что можно и не пытаться молчать. И потом Уилл поёт ему - отвратительно, разумеется. Хуже, чем Лиззи, но слуха у Джека нет и не было - может, ему чем паршивее, тем отраднее. К тому же, главное, что никто в этой комнате не евнух.