(Не)вместе, но рядом

Антон ласково переплетает пальцы с Арсением, поглаживая проступающие вены. Выходить из машины совершенно не хочется. Охота остаться с Поповым и, желательно, навсегда. Привести к себе в квартиру (она бы Арсу очень понравилась), только сделать это — Иру лишний раз расстроить. Та и так терпит неясно зачем. И-р-а. — Я тебя очень люблю, ты прости, что все так, — Шаст приковывает веки, приваливаясь к чужому плечу. — Ты можешь уйти, если хочешь, — юноша усмехается. — Тебе надоело. Я все понимаю, — ему кажется, что звучит это жалко до безумия, но перед Арсением быть таким — не страшно. — Знаешь, — задумчиво тянет Арс. — Я, конечно, привык к тому, что ты дурачина дурачиной, но чтобы настолько! — Попов смеется, слыша шипящее антоновское "Придурок!", а затем сам ойкает от едва ощутимого тычка под ребра. Подыгрывает. — Я ведь серьезно, — закатывает глаза Шастун, застегивая куртку и готовясь выходить на мороз. — А ты опять начинаешь. — Я тоже серьезно, — кивает Арсений. — Вот смотри, например, цветок всегда будет тянуться к солнцу, верно? — Попов начинает улыбаться чему-то своему, совсем не ожидая вопроса на свой ответ. — Не все к солнцу тянутся, — возражает Антон. — Заткнись. Я тут речь толкаю, вообще-то, — отмахивается мужчина, откидываясь на спинку сидения. — Ты замечательный, ты — мое солнце. Я ведь по-другому не смогу совсем, понимаешь? Ты остаешься с Ирой, но вы оба — заложники глупости Стаса. Отчасти его можно понять. Мы все долго стремились к тому, что имеем, и тут вдруг на горизонте начинает маячить идея потерять все в секунду, — Арсений явно нервничает, но продолжает: — Что бы не случилось, чтобы не произошло, Антон, я буду рядом. В Питере мне солнца не хватает, но я готов подождать его, потому что это того стоит, — Арсений улыбается, а Антон сидит и едва сдерживает слезы. — Я люблю тебя, — аккуратно касается губ мужчины, обнимая напоследок. — Иди, раскрась мир для других людей! — Посмеивается Попов, пробегаясь пальцами по шее юноши. **** Антон тихо заходит в квартиру, устало вздыхая: только бы не разбудить Иру. Его подвозил Арсений, и это единственные счастливые минуты в жизни Шаста за последнее время. Скрывать отношения с любимым человеком от близких утомительно. Стас говорил, что это не продлится долго, что Антон не может расстаться с Кузнецовой, пока вокруг "артонов" такая шумиха. "Всего пару месяцев, Шаст!". Но месяцы растянулись сначала в полгода, а затем в полтора. Антон не может быть вместе с Арсением, а Ира не может быть вместе со своим возлюбленным. Ира скрытная (почти как Арсений), и у Шастуна, видимо, мания влюбляться в таких людей. Ира Шасту ничего не говорит кроме "Привет!", "Утро доброе!" и "Спокойной ночи!". Ира с каждым днем улыбается все натянутее, и от этого больно. Антону не столько жаль себя, сколько Кузнецову, у которой надежда на лучшее будущее совсем померкла. Антону не столько больно за себя, сколько за Арсения, который явно заслуживает полноценных отношения, что-то нечто большее, чем пару встреч в месяц и бесконечных ночных звонков сопровождающиеся постоянным тихим "Я тебя люблю, Шаст, очень!", "Я ни о чем не жалею!" и "Я рядом, я с тобой!". Хотя эти слова и приносят радость, но лишь на некоторое время. До тех самых пор, пока он не увидит Иру. Иру, у которой синяки под глазами больше, чем вся наша необъятная, а кожа болезненно-бледная, почти серая. Шастун угрюмо смотрит на только что закипевший чайник, полностью растворяясь в своих мыслях. День за днем, все одно и тоже. Гребаный день сурка, не иначе! Опуская чайный пакетик в кружку, Антон вдруг слышит приглушенный всхлип. Юноша дергается, инстинктивно оборачиваясь на звук. Это из комнаты девушки. Шастун ближе подходит к двери, приникая ухом, прислушиваясь. — Я так не могу больше! Господи, я так хочу уйти, но тогда подведу Антона, понимаешь? Он дорог мне, он большая часть моей жизни, он мой друг. Я так не могу, прости. Прости, что все так. Не лучшая я партия, оказалось, — громкий надсадный кашель бьет по ушам. — Ты понимаешь? — Резко выкрикивает Ира, а затем наступает оглушительная тишина. — Конечно! Ты всегда понимаешь. Я люблю тебя, — шепчет. Антон, не умеющий выносить чужие слезы, все таки решает постучать в дверь: чай в руках подостыл. — Ириш? Я вернулся. — О, Антон? — Только шумное дыхание Кузнецовой дает понять, что в комнате есть человек, а он, Шастун, еще не сошел с ума, но, кажется, с таким стилем жизни ему до "дома с белыми стенами" осталось недолго. — Ир? Как ты? — Все хорошо. Я... — девушка усмехается, а голос ее дрожит. — Я устала, — Антон уверен, что по ее впалым щекам сейчас текут слезы, а сама она с красными глазами и вся такая маленькая, уставшая, но с крепким стержнем внутри. Ира плачет и, о Боже, это все из-за него. — Я войду? — Спрашивает Шаст, понимая, что даже если услышит "Нет", все равно зайдет. Ира для него друг. Ира для него не "просто прикрытие", в котором так нуждается Стас и все шоу в принципе. — Конечно. В комнате холодно: как-никак конец декабря. Окно открыто настежь, а сама девушка кутается в подаренный Шастуном плед. Сама она растрепанная, почти сломленная, но просто до безумия красивая. Антон ее правда любил, кажется. — Держи чай, выпей, успокойся, — юноша присаживается на край постели, протягивая кружку с рисунком трио из "Гарри Поттера". Это Ирина любимая, а Шаст ее всегда берет, потому что она большая, как раз для него, видимо, мастерили. — Ты когда вернулся? — Кузнецова хмыкает, глядя на смущенного Антона. — Ты все слышал, да? — Вернулся минут десять назад. Меня Арс привез, — непонятно зачем дополняет Шастун. — И да, я слышал, — шепотом продолжает он, кладя ладонь девушке на сгорбленную спину, начиная поглаживать. — Я тебя подвожу, прости, — Кузнецова расслабляется под чужими касаниями и ложится на подушку, сильнее заворачиваясь в плед. — Иришка, — ласково говорит юноша, укладываясь подле. — Ир, ты замечательная. Это все я. Жизнь и Арсу, и тебе порчу. Прости, Ирка, прости, — он покачивает головой, обнимая девушку, что уткнулась ему в плечо. — Вот глупости, — вяло хихикает она в ответ. — Мы оба любим тебя. Да, по-разному, но любим. Когда-нибудь мы дадим Стасу отпор, как Гарри Воландеморту, но не сейчас. Пока нельзя. — Ир, — смешливо глядит на нее Шастун, в душе хохоча от того, что Стаса сравнили с Воландемортом. И впрямь похож! Нужно будет Арсу рассказать. — Это ведь наши жизни, — начинает размышлять Антон. — Мы не должны чувствовать себя виноватыми за любовь, не должны быть ограничены ничем и никем. Особенно Стасом, — выдает Антон, вдохновляясь речью Попова в машине. — Никем и ничем, кроме закона, — наконец искренно смеется Кузнецова. — Кроме закона, да. — Может, — она подхватывает окольцованную ладонь, водя по ладони. — Может быть, где-нибудь во вселенной есть свободные и счастливые Мы. — Ну конечно, — бурчит Шастун, касаясь губами макушки девушки. — Ну конечно, — качает он головой, а сам чувствует толпы мурашек пробегающих по коже, ощущая вспыхнувшую алым огнем надежду. — Спасибо тебе, — сонно зевает Ира, переворачиваясь набок. — Доброй ночи. Антон плавно подымается с кровати, боясь разрушить нечто хрупкое, невесомое, повисшее в воздухе. Юноша прикрывает окно и выходит за дверь. — Доброй. Что-то внутри него поломалось, что-то изменилось. Шастун не знал что именно, но ему думается в это мгновение только о хорошем. На город опускается ночь, а за окном гаснет свет в доме напротив. "Иди нахуй, Стас. Иди нахуй", — пишет Шеминову Шаст. "Я люблю тебя. Скоро приеду. Жди. Твое личное солнце уже в пути", — пишет Арсению Антон.