Рамен

      Это не было тем, что Чуя мог предугадать. Хотя, впрочем, не сказать, что с Фёдором вообще можно что-то загадывать или составлять какое-то пособие своих от него ожиданий. Достоевский — непонятное на непонятом, лучше лишний раз не заморачиваться, чтобы мозги не вскипели. А сам-то он считает себя кристально очевидным, хоть и выглядит для других чертовски странно. Например, он всегда снимает ботинки, прежде чем зайти в чужой дом. Даже если шел туда убивать. Серьезно. Чуя, узнав об этом, не уставал его подкалывать, а сам Достоевский лишь пожимал плечами безразлично, искренне не понимая, что не так, и сетовал в отместку на суровое уличное воспитание, из-за чего Накахара всегда бесился, как впервые. В общем, Федор Достоевский был странным почти настолько же, насколько его имя в сокращении. Нет, ну надо же, Фе-дя… Чуя искренне пытался выговорить имя правильно, но каждая попытка заканчивалась насмешливым, но ласковым, смешком его обладателя.       Если честно, Чуя не мог припомнить, когда вспомнил об этом впервые. Федор всегда выглядел до ужаса практичным, скрупулёзным и следящим за своим здоровьем человеком. Хотя Накахара до сих пор не знал, как реагировать на эту его странноватую шапку, которую мужчина носил и зимой, и летом, а порой ему даже казалось, будто та к нему уже, как минимум, приросла. В общем, это было не то чтобы важно. Просто однажды Накахара, прогуливаясь с Достоевским по порту, услышал урчание его желудка. Федор тогда остановился и нахмурился, уставившись на свой живот так, будто тот был ему, как минимум, самым злостным врагом. Из-за этого выражения лица Чуя едва не заржал в голос, но все же сдержался и лишь шумно прыснул.       — Когда ты ел-то в последний раз? — Спросил Чуя со смешком, совершенно незаинтересованный в ответе.       Но реакция Федора все же заставила его обратить внимание на ответ, потому что тот… И впрямь задумался. Его лицо стало нечитаемым и сосредоточенным, как бывало всегда, когда он пытался что-то осмыслить или вспомнить. Чуя против воли нахмурился. А потом нахмурился еще сильнее, когда Федор выдал:       — Кажется, вчера утром. Или это было позавчера? Я не помню.       И независимо пошел вперед, будто совсем не понял смысла весьма красноречивого взгляда, так и кричащего на него «ты что, совсем сдурел?!».       Вот тогда-то Чуя и понял, что заявления людей о том, что гении немного не от мира сего, были не беспочвенны. Вернее, нет, о том, что Федор придурковатый он знал с самого начала — это-то его в нем и привлекло, потому что Чуя всегда любил этакие смеси опасности и загадки, чтобы было и интересно, и мозгодробительно одновременно. А вот то, что Федор, способный удержать в голове расположение карт целой перетасованной колоды карт, забывает элементарно поесть… Нет, Чуя не был к этому готов. Когда он справедливо возмутился насчет этого, Федор лишь посмотрел на него, как на идиота, и сказал, как само собой разумеющееся:       — Мне некогда думать об этом.       Чуя чуть не присел там, где стоял. И в тот момент почему-то из головы вылетело даже то, что он и сам-то порой, заваленный заданиями и документами по самую макушку, не успевал пообедать и даже поужинать. Наверное, свое пренебрежение подобными вещами он тоже считал чем-то в порядке допустимого, да и забывать о долгом отсутствии пищи не позволял истошно вопящий о произволе желудок и тошнота… А у Федора что, нет? Чуя всерьез начал опасаться, что судьба свела его с чертовым роботом.       — И кто же должен думать об этом, если не ты? — Огрызнулся Чуя, мысленно вспоминая все ближайшие ресторанчики, в которые они могли бы забежать за достойной едой.       — Иван, — прилетел спокойный ответ.       — Но ты сам говорил, что сейчас его в городе нет!       — Именно поэтому сейчас никто за это не отвечает, — терпеливо пояснил Достоевский. А после ухмыльнулся, вскинул бровь: — Желаешь временно стать исполняющим обязанности, Чуя-кун?       Накахара показал ему средний палец, но скорее механически, без огонька, и Федор почти что расстроился: ему нравилось наблюдать за тем, как пылает праведным гневом его возлюбленный, ведь он был похож на огненную фурию в такие моменты, это вызывало легкую дрожь волнения по всему телу. Не то чтобы Достоевский хоть когда-нибудь об этом ему рассказал бы (хотя нет, если бы Чуя спросил (а для него догадаться о чем-то таком — это уже подвиг), то обязательно поведал бы).       — Тогда пошли есть, идиот беспомощный, — наконец-то выдал Чуя и схватил мужчину за руку.       Федору не оставалось ничего, кроме как, вздыхая, последовать за ним.       Так уж повелось, что Чуя в любом ресторане, даже в самом богатом и вычурном, чувствовал себя, как минимум, хозяином заведения. Вокруг него всегда лебезили официанты, пред ним дрожали менеджеры, а повара так и стремились угодить его чересчур придирчивому вкусу — отсюда следовало, что Накахара в подобных заведениях был гостем довольно частым, а потому его и любили (за щедрые чаевые), и ненавидели (за чертову дотошность в еде) одновременно.       Но даже в самом плохом настроении он не смог бы переиграть в последнем Достоевского.       — Я не буду это есть, уберите, — пренебрежение из его тона и взгляда можно было сцедить в бидон. Чуя непонимающе моргнул, поднимая глаза от своей тарелки на тарелку мужчины. При всей своей требовательности, он не увидел в тарелке кацудона ничего плохого или неудовлетворительного, но весь вид Достоевского показывал, что он, как минимум, оскорблен предоставленным ему блюдом.       Вот тут-то Чуя и понял, что покормить Федора — задача не такая уж и простая, как ему казалось изначально. Хотя кто ему вообще говорил, что с Достоевским хоть что-то может быть простым?       — Хорошо, — сказал Накахара раздраженно, и Федор вскинул на него заинтересованный, слегка насмешливый взгляд, от которого захотелось вздрогнуть. — Тогда записывайте еще один заказ…       Домой к Чуе они добрались такими же голодными, как и были. Зато теперь несметные богатства из кошелька Чуи как-то заметно исхудали, ведь за те блюда, которые он скупал в попытке угодить вкусовым рецепторам Федора, конечно же пришлось платить. Это не то чтобы его огорчало — а вот собственный пустой желудок уж совсем не радовал.       — Ты мог бы поесть, — между делом замечал Достоевский из раза в раз, когда Чуя начинал выть от пустоты своего желудка.       — Я не хочу есть без тебя, ты, чертов гурман!       — Чуя-кун так сильно хочет совместный ужин вместе со мной? Ах, Чуя-кун такой романтичный!       — Завались!       — Как скажешь, как скажешь… И все равно это мило.       — Ты… Да иди к черту!       — Прости, я слишком набожен для этого.       — Если это так, то тогда что ты забыл около меня? Я правая рука Дьявола.       — По вечерам стоя перед тобой на коленях я отмаливаю все твои грехи.       Чуя, порядком устав от этого дня, решил промолчать. Он зашел в свою квартиру, в очередной раз закатывая глаза на то, как чинно Федор стянул свои сапоги и снял верхнюю одежду в прихожей — вот же интеллигент чертов. Единственная мысль, которая сейчас беспокоила Накахару, была четкой и ясной и состояла всего из трех букв — «еда». Чуя хотел есть, а значит Чуя будет есть, и плевать на Федора с высокой башни — пусть молочко лакает. И неважно какое. Все просто!       В холодильнике и ящиках на кухне почти ничего адекватного не обнаружилось, и Чуя не без сожаления подумал, что, пожалуй, слишком часто наведывается в рестораны — все-таки своя, домашняя, пусть и криво приготовленная, пища тоже была важна. Да и его одинокая обитель с кучей грязной посуды в раковине казалась куда обжитой, чем без нее. В общем, великий повар Чуя решил ограничиться раменом.       Это блюдо было не самым сложным в его небольшом репертуаре, поэтому последовательность его приготовления его руки знали механически. Он и не заметил, как за барную стойку, что стояла недалеко от кухонного стола, тихо присел Достоевский и принялся за ним наблюдать.       Ближе к концу готовки взяла свое, и Чуя зевнул, прикрыв рот ладонью, испачканной в муке и бульоне. Он быстро захлопал глазами, надеясь быстрее отогнать с них сонную мутную пелену. Федор, точно кот, легко спрыгнул с высокого стула и подошел поближе.       — Чего тебе? — Хрипловатым голосом спросил Накахара. И еще раз зевнул, в этот раз беспардонно не прикрыв рот рукой. Федор тихо фыркнул и коснулся его щеки большим пальцем. Он провел им по коже всего разок, а после отнял, тут же пихнув в рот. Чуя в ужасе прикрыл глаза — он не был уверен, что Достоевский этот чертов палец после улицы вообще помыл. Может, забыл, как и поесть?       — Тебе три года, не знаешь, что пальцы в рот класть нельзя?       — Ты бульоном себе на щеку попал, неряха. Я решил попробовать. Вкусно.       Чуя отодвинулся и было хотел что-то ответить, но тут же замер, широко распахивая глаза и открывая рот, чтобы тут же захлопнуть, будто на автомате.       — Вкусно? — Переспросил он. Глаза сощурились, а брови почти что сошлись на переносице.       — Как это вкусно? В ресторане тебе ничего не нравилось. Я подумал, ты вообще японскую кухню не любишь!       — Вот так это — вкусно, — будто в этом не было ничего не обычного, терпеливо объяснил Федор. — Угостишь? Правда, если ты и дальше будешь на меня кричать, весь бульон выкипит.       Чуя дернулся к плите, шикая на повеселевшего Федора. Он кое-как и ругаясь под нос доделал рамен, а после достал две тарелки, наливая немудреную пищу в них. Если честно, он не был уверен, что мужчине понравится. И ему должно быть наплевать на это, разве нет? Скоро вернется Гончаров или кто там у Крыс все-таки за питание Достоевского отвечает, а значит Федор с голоду не умрет. И все равно легкое волнение то и дело скручивало желудок Накахары в трубочку… Или это был голод, и он начал излишне драматизировать?       Разозлившись на себя, Чуя резко поставил рамен на стол, чуть не расплескав весь бульон. Федор хлопнул в ладоши, поблагодарил на угощение и, действительно, стал есть. Все так же педантично и интеллигентно, но Накахара мог дать руку на отсечение, что ему рамен действительно понравился.       Чуя почувствовал себя чертовым домохозяином, у которой единственной радостью в жизни было вкусно накормить вредного мужа.       — Это был единственный раз, когда я готовлю тебе ужин, — тут же заявил Накахара, чтобы успокоить вредную фантазию. Федор покорно кивнул, вот только выглядел не таким довольным, как минуту назад.       Следующие слова сорвались с губ будто бы самостоятельно, прежде, чем он вообще успел его осмыслить:       — Готовить завтраки мне больше нравится… Останешься на ночь?       Он никогда не признается, как сильно и радостно сжалось сердце, когда мужчина, едва не подавившись после вопроса, быстро закивал.