Снежная буря

— Между «чужаками» часто возникает некоторого рода взаимопонимание. — «Чужаками»? — Я имею в виду одиноких людей… Не похожих на других. Таких, как мы с тобой. Альбедо и Эфир на Драконьем Хребте.

И вдруг снег обратился в пепел. Обжигает кожу. Забивается в лёгкие вместе с кровью. Хочется кричать — но он не умеет, не знает, как это делается. И пытается провести рукой по сорванному горлу, пытается понять, почему вдруг голос стал хрипеть и стекать по подбородку тёплой кровью. Ладонью не пошевелить — только чувствовать, как от заиндевелой мятной травы поднимается ледяной холод. Наблюдать, как в небе собираются тучи. Как буря опускается на уставший Драконий Хребет; как метель расправляет крылья. Как Эфир пытается сдержать собственный крик, клубящийся на дрожащих губах. Возможно, Альбедо кажется, но в глазах Эфира как будто есть немного сожалений. Как будто не его руки сжимают меч, что пронзил живот Альбедо. На Драконьем Хребте поднималась метель. В вое холодной стужи не бились сердца, не беспокоились мысли: всё существо сжималось, сворачивалось клубком в попытке сохранить остатки тепла. Альбедо лежит на снегу, Эфир над ним стоит на коленях. Осквернённое Желание чуть подрагивает, разрывая плоть — Альбедо болезненно хмурится, дыша через приоткрытые губы. Пар изо рта не выходит. — А-Альбедо, это… это… это ошибка, я… — зашёлся в истерике Эфир, не зная, откинуть ему меч или же вонзить глубже, словно иглу в тело бабочки. — Только скажи, что тебе надо выпить, и я… Я всё принесу… Метель вьётся на ресницах, оседает влагой на щеках. Эфир пытается сморгнуть непрошенные детские слёзы, но в результате получает лишь противное жжение в горле и лице. Никакой ошибки не было. Нельзя назвать ошибкой выдранную из драконьего сердца жилу, что оплела собою запястье Альбедо и поделилась своей разрушительной силой, заразив его алую кровь своей чёрной, ядовитой. Хотел услышать мысли Дурина? Хотел дать ему понять, что он не один, что Альбедо наконец-то пришёл за ним, раз уж Рэйндоттир не смогла? Это уже не важно. Альбедо зашёлся в кашле, и Эфир против воли отпрянул, упал на снежную землю и вспенил белые хлопья. Напуганный, отчаянный, он совсем не походил на того бравого путешественника, что впервые зашёл в лабораторию Альбедо с мягкой улыбкой и приготовил для него солнечную рыбу. Да и сам Альбедо был в то время расслабленным и задумчивым, окутанным странноватым запахом реагентов и старых книг. Изо рта не лилась кровь. Живот не оказался вспорот Осквернённым Желанием, чья боль ядовитыми волнами пенилась во всём теле. Метель становилась сильнее. Воздух уже не вобрать — лёгкие выжигает от холода. Ледяной изморозью покрылся влажный от крови плащ. И слёзы Эфира на лице Альбедо — почти снежинки. — Не умирай… Не умирай, не умирай! — тараторил Эфир, пытаясь всеми силами придумать, как помочь Альбедо прежде, чем он истечёт кровью. Взволнованный взгляд метался по мёртвому белому снегу. И не важно, что сам Альбедо этого не просил. Во время драконьей вьюги хочется свернуться клубком, спрятаться, прижать обе ладони к груди и сберечь драгоценное тепло. Сберечь свою жизнь. — Эфир… Хочет прикоснуться рукой — а рука не шевелится. На шёлке из белого пушистого снега жизнь застывает и замерзает. Навечно. — Альбедо? Альбедо! — всхлипнул Эфир, подползая. — Пожалуйста, не засыпай, ладно? Альбедо! Снежные вихри закрыли собою солнце, и по небу расплескалась холодная ночь. Только голубой светящейся траве не подняться под студёной вьюгой. У Эфира руки горячее углей. К щекам не прикасаются в нежности, напротив, — выжигают, сдирают кожу заживо, вынуждая тихонько всхлипнуть в ответ. — Я всё исправлю, слышишь?! — хрипел Эфир, едва ощутимо хватая молчаливого Альбедо за плечи. — Мы справимся, я справлюсь… Я не дам тебе умереть, только не засыпай, ладно? Не засыпай, Альбедо! Шумно. Альбедо не нравится такой назойливый шум. От него мысли путаются и кровь пузырится в венах. Совсем не похоже на то тихое счастье, что шелестело страницами древних фолиантов в снежных руках Рэйндоттир.

— Хочешь я приготовлю тебе солнечную рыбку? — мягко улыбнулась она из-под капюшона, что прятал её от зимнего морозного солнца. — Тут неподалёку есть оледенелый пруд. Посиди тут, а я пойду сделаю прорубь. Почитай пока свои записи, а когда я вернусь — обсудим с тобой последние формулы. Тогда тоже начиналась снежная вьюга. И смех в голосе Рэйндоттир у костра тоже шумел так сильно, что в конечном итоге у Альбедо жутко разболелась голова. Спокойно лишь среди безмолвной вьюги. У костров нужно молчать. Костры должны согревать.

— Альбедо! — взвился голос Эфира, просачивающийся сквозь кожу к молчаливым костям. — Моргни, пожалуйста! Один раз, всего один разочек! Альбедо!!! Умоляю… Разве ты не знаешь, Эфир, что снежной зимой у костра следует дремать? Видеть сны о солнечных летних днях, вспоминать ушедших любимых. Мечтать о том, чему уже не суждено будет сбыться — так и Альбедо, греясь о руки Эфира среди снежной зимы, спит и видит сон о том, как красиво мерцают золотые украшения в драгоценном дворце древней Хаэн`рии. И Рэйндоттир не прячет Альбедо за собой. Не роняет слёзы о разорванном вклочья ребёнке, которого она сама же и породила; не думает о том, как Драконий Хребет дышит его лёгкими, как чужие руки раздирали его грудь на части, обнажая ядовитое, но такое невинное сердце. Альбедо пусто смотрит на рыдающего Эфира, но не видит его. Как не видит и крови, и собственных слёз, что вдруг заскользили по светлым вискам. В ясной лазури глаз лишь снег, который, обратившись пеплом, стелился под ногами королевской семьи, что вновь расцвела среди одиноких разрушенных скал. Там и высокий рыцарь, прячась в тени драгоценного трона, позволяет себе мягкую улыбку, что знаменовала конец всем их страданиям. Там костры и мягкий свет, освещающий благородные лица. Там тишина, любимая юным белокурым алхимиком. Там Эфир улыбается и не разрывает собственную душу от виноватого отчаяния. Альбедо чуть улыбнулся, насколько позволяли насквозь промёрзшие губы. Ресницы покрылись незаметным инеем и жутко желали сомкнуться, погрузиться в сон. Но Эфир же так просил его не спать… Кажется, проще всё-таки не моргать. И смотреть сквозь заплаканное и напуганное лицо Эфира таким сонным, рассеянным взглядом, каким тот был в их первую встречу. Без блика, без страсти, без желания бороться за собственную жизнь. Только небесная лазурь кажется в этот раз какой-то острой. Эфир не видел в ней ни гаснущую, словно звезда, талантливую жизнь, ни обиду Альбедо за так и непрожитые дни, погребённые ныне под слоями пепельного снега аккурат под осквернённым сердцем Дурина. Так Альбедо смотрел на свои исследования и книги, распахнутые на сложнейших спорах о сути человеческой жизни. Он и сейчас словно думал над сложной загадкой, но только Эфир понимал, что на самом деле в зрачках плескалась обычная небесная пустота. Безоблачная вода Сидрового озера. Крылья мимолётной бабочки. Лазуревый блеск королевского меча, достойного самой руки принца, — Всё пропало. Всё замела пепельная вьюга, что склонила погибающую мяту к промёрзшей земле, а Эфира — к бездыханному телу молодого принца. Снег — на земле, на ресницах Альбедо, в его белокурых волосах. Снег — на руках Эфира, в его изломанной болью груди, в крови на его осквернённом мече. Снег — везде.