Химена

      

Превыше страсти честь и страсть превыше жизни

      Гарри с детства научили к чужим вещам не прикасаться – тетушка за это могла отходить по рукам вафельным полотенцем, после чего пальцы болели еще несколько дней, - но по какой-то причине она все же решается написать несколько строчек в старый ежедневник. Непонятно, что ею двигало, то ли уверенность, что бывшему хозяину он уж точно не нужен (Миртл описала акт вандализма вполне красочно, чтобы Поттер поверила в это), то ли просто интуиция в очередной раз нервным колокольчиком терзала ее до тех пор, пока она не оставила кляксу на пожелтевшей бумаге.       У нее не было непреодолимого желания написать что-то в этот блокнот – только железная уверенность, что эта вещь необычная. Еще на первом курсе она поняла, что буквально приманивает к себе неприятности, и, по всей видимости, в этом году она не собиралась отставать!       В конце концов, они с Роном уже побывали в гостиной Слизерина, до этого сварив зелье прямо в туалете. Разве мог сравниться с этим какой-то ежедневник?       Том был…особенным. С ним было невероятно тяжело общаться, на самом деле, они поссорились в первый же час своего своеобразного общения, и Гарри даже на мгновение решила, что выкинуть его обратно в туалет к Миртл будет справедливо (потом взыграло, как говорил Том, «гриффиндурство», и пускай он никогда не терял возможности подколоть ее, именно принципы Поттер спасли Тому его задницу). Малфой не был способен задеть ее так же сильно даже на десятую часть – любая колкость Реддла всегда попадала в цель, всегда вызывала ярость и несдерживаемый гнев. Старый дневник был вторым самым неприятным человеком в жизни юной Гарри Поттер, сразу после Северуса Снейпа. Ему стоило бы гордиться, потому что он обошел в своей мерзотности и тетю с дядей и даже самого Воландеморта.       Разгадка такой ее чувствительности была проста: они с Томом оказались очень похожи. О, это была правда, что он мог вывести ее из себя любым словом. Но справедливо было и обратное – впервые за полсотни лет своего заточения он так сильно злился на что-либо. Вообще испытывал человеческие чувства впервые. Кто может понять сироту лучше, чем другая сирота? Кто может давить на все те болезненные точки, что есть у озлобленного и недолюбленного ребенка, как другой точно такой же?       Малфой мог бы веками упражняться в остроумии – для того, чтобы по-настоящему причинить Гарри боль, ему пришлось бы в мгновение ока потерять всю семью и десяток лет прожить в нездоровой атмосфере ненависти к себе.                                   Неудивительно, что в конечном итоге они, вроде как, подружились.       Рон и Гермиона были отличными друзьями, просто чудесными. Поттер дорожила ими больше всего на свете, и была готова на очень многое ради них, их счастья и безопасности. Они понимали ее, принимали такой, какая она есть (адреналинозависимая девчонка с дефицитом внимания – Снейп бы точно начислил Тому пару баллов за такое описание), и были очень-очень хорошими. Но с ними Гарри не могла быть…собой? Для них она была в первую очередь Гарри Поттер, гриффиндорка и победительница Темного лорда, их подруга из школы и самый молодой ловец столетия.       Для Тома она была просто Гарри, беспризорной оборванкой, озлобленной и усталой от жестокости жизни, которую понимал он и которая понимала его. Говорят, что люди лучше всего запоминают только плохое: получалось, что в дружбе с Гермионой и Роном все было построено только на всем хорошем, а Том вытаскивал из Поттер самые неприятные и болезненные воспоминания и чувства.       Они оба не были рады такому сближению, но по какой-то причине уже не могли остановиться. Через постоянные ссоры, споры и оскорбления они пришли к тому, что в одночасье оказались самыми близкими людьми друг для друга. Никто не знал Гарри лучше, чем Том; никто не понимал Тома лучше, чем Гарри.       Это был болезненный симбиоз, или что-то вроде того? Бесконечный круг болезненных откровений, который они могли изливать друг на друга – вот и вся причина близкой дружбы. Гарри практически ничего не знала о Томе, кроме того, как его звали, и что он был противным слизнем из прошлого, который каким-то невероятным образом застрял в своем дневнике.       Этого было достаточно. Ей не нужны были точные названия и даты, чтобы чувствовать духовную близость – Том в ответ не настаивал на том, чтобы она рассказывала детали из своей жизни, и она, все еще привыкшая перестраховываться, действительно не делилась чем-то подобным.       Они были чем-то меньшим и незримо большим, чем друзья. Со временем Том начал приглашать ее в свои «хоромы» - воспоминания, сохранившиеся на страницах старого дневника. Реддлу не было слишком одиноко, просто, в какой-то момент ему стало слишком мало простой переписки.       В воспоминаниях Тома вполне естественно работали практически все органы чувств: Гарри испытывала тепло, когда попадала под солнечные лучи, могла чувствовать древний камень Хогвартса под пальцами, даже волшебный чай, который не утолял жажды, ощущался на языке сладостью. Не было только запахов.       «Почему-то я совсем не подумал о них, когда переносил в дневник ощущения», - признался как-то Том, легко пропуская сквозь пальцы смоляные волосы Поттер. Она, в какой-то мере, тоже была для него особенной.       Едва ли бы он пустил кого-то к своим воспоминаниям, показал бы кому-то свое лицо… Гарри, как Реддл уже успел понять, была способна нарушить любые правила.       Она приносила с собой воспоминания о внешнем мире: на ее пальцах всегда были чернильные разводы (даже в пятнадцать она так и не научилась аккуратно писать пером), в волосах он то и дело находил листья и перья, в карманах она прятала пирожки, которые они оба не могли съесть в мире дневника. Она не могла принести с собой запахи, но, по всей видимости, очень старалась, даже начала собирать гербарий. Цветы между страницами не могли изменить ошибки, которую Том совершил, но дарили ему немного спокойствия.       Впервые кто-то так беззаботно и невинно заботился о нем. На Слизерине это было непринято, да и он сам был не из тех, кто позволил бы такому случиться. Теперь, пятьдесят лет спустя, он впервые задумался, что было бы, пойди он на Гриффиндор, как предлагала ему Распределяющая Шляпа. Был бы он хотя бы на толику счастливее, чем теперь?       Был бы он вообще? Этот старый дневник, к которому с таким трепетом относилась без трех дней шестнадцатилетняя гриффиндорка?                                          У Гарри Поттер были принципы. В целом немного устаревшие и утопические, но Тому было понятно желание создавать собственные ориентиры в жизни. Путь, выбранный девушкой, был сложен и тернист, но, в самом деле, чем он был хуже того, что избрал для себя слизеринец?       Гарри Поттер старалась жить без сожалений. Смерть крестного, первого живого человека, который мог бы стать для нее семьей, окончательно убила в ней стремление к послушанию. Вина, как яд отравляющая ее все лето, после долгих разговоров с Томом (и что сказать, после его тлетворного влияния) переплавилась в желание мести. Она прекрасно знала, что собственными действиями запустила цепочку событий, убившую Сириуса, но Реддл в конечном итоге смог открыть ей глаза на всю картину.       Не будь Снейп хотя бы на сотую долю таким мудаком, она бы доверяла ему больше. Он, при близком рассмотрении, оказался очень похож на нее саму и на Тома, но ненависть к Поттеру уничтожила все мосты для их взаимоотношений. О, Джеймс Поттер мог быть хоть самым ублюдским ублюдком из всех, что видел свет, но факт был в том, что он был шестнадцать лет как мертв, а Гарри не собиралась получать на орехи за чужие грехи. Она и сама была способна создавать проблемы и портить отношения.       Не строй из себя Дамблдор непонятно кого весь год, у нее не было бы причин самостоятельно решать все проблемы. Она поступила так, потому что знала слишком мало – и кто совершенно игнорировал ее желание получить информацию весь этот год?       Реддл очень настаивал на вине директора, и Поттер была склонна согласиться с ним, особенно в свете того, какие новости и перспективы открылись уже после смерти Блэка. Что мешало рассказать ей обо всем этом хотя бы немного, самую чуточку раньше? Почему вместо того, чтобы ставить ее перед фактом, нельзя было дать ей хотя бы немного информации? Знай она обо всем этом дерьме раньше, она бы сама вприпрыжку побежала на тренировки со Снейпом.       Но нет, кто-то хотел «сберечь ее детство». То самое, которое Дамблдор собственноручно отобрал у нее, бросив в ноябре под дом тетки.       Даже Том, с его изощренной фантазией считал, что у Альбуса было какое-то свое, совершенно отличное от общепринятого, понимание детства.       Гарри ненавидела эту жизнь, себя и Воландеморта. Даже понимая, что этого от нее и ждут, она не могла размышлять о нем спокойно. Он не только убил ее родителей и лишил ее всего того, что было у каждого вшивого ученика этой чертовой школы, но еще и каждый год портил ей жизнь (непосредственно своим сиятельным появлением или опосредованно). Она ненавидела его так сильно, что стоило Дамблдору только сказать о каких-то дополнительных занятиях, которые помогли бы ей понять врага лучше, она тут же схватилась за них зубами.       Она хотела знать все.       Но, по размышлении, хотела ли она узнавать именно такую правду?       Том предал ее.                                                        - Ты крестраж.       - Это так.       - Не станешь отпираться?       - Я никогда не лгал тебе. Недоговаривал, скрывал правду, но никогда не лгал. У меня тоже есть принципы, Гарри Поттер.       - И твои принципы состояли в том, чтобы водить за нос маленькую дуру и наслаждаться ее удивлением после? Зачем, Том?       - …Я просто хотел выпить тебя и воплотиться. Я хотел жить, Гарри, разве тебе не знакомо это чувство?       - И?       - А потом ты принесла в мое существование больше жизни, чем в ней когда-либо было.       - Очень высокопарно. Я хочу тебе верить, но больше не могу. Прости. Я…я должна уничтожить его и тебя.       - Я понимаю это.       - Ты сам учил меня, что нужно мстить тем, кто причинил нам боль. Дамблдор говорит, что пока не будут уничтожены все крестражи, он будет воплощаться снова и снова.       - Тогда просто сделай это, Гарри. Я не стану отказываться ни от одного урока, что дал тебе. Ты имеешь все права ненавидеть меня и желать мне смерти. Просто уничтожь дневник.       - Я не могу…не могу так, Том.       - Можешь. Иначе ты не Гарри Поттер, не правда ли? Это твой жизненный принцип: поставить на кон все. Поступи как должно, я прошу тебя. В первый и в последний раз.