эпикурейство

Антон Англию никогда не любил, но обожал возможность учиться на искусствоведа и при этом каждый день видеться с матерью, которая в Лондон переехала ещё тогда, когда Шастуну только исполнилось десять. Антон никогда не любил пасмурную погоду, но обожал все те фотографии, которые получаются в Англии. — Да ладно, сделаешь себе фотки для инстаграма, — говорит Оксана, толкая друга в плечо. — У него классная студия, тебе понравится, — убеждает она. — Ладно, ладно, — соглашается Антон. — Ну, вот и отлично, после пар встретимся, — улыбается Антону девушка, и они расходятся по университетскому коридору в разных направлениях — Оксана на английский, Антон на основы художественной критики. ; У Арсения в студии просторно, очень светло и пахнет масляными красками. Вдоль стен выставлены уже расписанные холсты, у самой дальней от входа стены, прямо на полу, лежит большой матрас, который, по-видимому, является кроватью. Антон, как и говорила Оксана, делает множество фотографий, которые чудом не заполняют всю свободную память на телефоне. С Арсением Оксана знакома уже пару лет — у них разговор клеится сразу, а Антон только и может, что ходить по периметру студии и разглядывать один холст за другим. Один мазок краски за другим. — И что именно тебе нравится в искусстве? — интересуется Арсений у Антона, когда узнает, что тот учится на истории искусств. — То, что оно способно вызывать много чувств, — отвечает Антон, не отрывая взгляд от холста, и, когда понимает, что это невежливо, поворачивается в сторону мужчины. — Я о том, какое направление больше интересно. — А… — выдыхает Антон, на какое-то время, опуская взгляд в пол. — Живопись, наверное. — Есть любимые представители? — Их много. — Ну, например, — всё-таки выпрашивает Арсений. — Семирадский, — пожимает плечами Антон. — Ридер, Биссон. — Интересный разброс, — несильно усмехается Попов. — Я, в общем-то, люблю всё, что вызывает какие-то чувства. Про то, какие у Антона чувства вызывают картины, стоящие у стены, Арсений не спрашивает. Оксана с Антоном уходят из студии через несколько часов, сразу после того, как помогают обернуть прозрачной плёнкой пару больших холстов. Антону кажется, что он в жизни ни к чему не обращался более нежно, чем к картинам Арсения. Перед тем, как уйти Антон спрашивает никнейм Попова в инстаграме, чтобы отметить мужчину на двадцати четырёх часовых историях. Арсений подписывается на Антона уже ближе к ночи, когда заканчивает мыть кисти. Антон, прежде чем уснуть, листает галерею в телефоне, приближая каждую фотографию из всей той тысячи, что сделал в студии, и рассматривает картины Арсения внимательнее. ; Во время пары по философии Антон листает ленту инстаграма — уже неизменная традиция. Антон смотрит истории без звука и большинство из них пропускает, ведь блоггерши в основном что-то говорят, а Антон, увы, по губам не читает. Он останавливается на простой истории Арсения — с фотографией и текстом, и удерживает её большим пальцем, чтобы та не ускользнула. Антон узнает, что Арсению требуется полторы тысячи фунтов на то, чтобы отправить несколько своих картин на Нью-Йоркскую выставку. Попов указал несколько реквизитов и написал, что благодарит всех заранее. Антон убирает палец от экрана, и история перелистывается на следующую. Все остальные истории в инстаграме Арсения — скриншоты с переводами и бесконечные благодарности. Антон, быстро сложив все суммы со скриншотов в голове, понял, что Арсений насобирал не больше пары сотен. Следующее, что делает Антон — заходит в приложение банка, чтобы проверить свой баланс и печально выдыхает, понимая, что всё, что осталось у него — девяносто фунтов. — Простите, Антон, философия эпохи эллинизма кажется вам скучной? — интересуется преподаватель, и Антон от испуга бросает телефон на парту. — Нет, совсем нет, — мотает головой Антон. — И какое направление кажется вам более интересным? — Эпикурейство. — Почему же? — Потому что стремление к счастью не может не быть интересным, — пожимает плечами парень. — Хорошо, — кивает седоволосый мужчина. — Будьте добры, не отвлекайтесь больше на телефон во время занятия. — Простите, — едва слышно произносит Антон. ; — Па, привет, — говорит Антон, делая затяжку в перерыве между парами. — Привет, как жизнь? — интересуется отец, радуясь каждому телефонному звонку. — Отлично, учёба тоже отлично. И мама отлично, — выкладывает парень. — Я тут это… мне деньги нужны на проект по учёбе. — Да, конечно, сколько нужно? — Полторы тысячи фунтов, — последнее слово Антон повторяет почему-то особенно тихо, но прежде, чем услышать тяжёлый отцовский вздох, добавляет. — Мне за рекламу придут деньги, я отдам. — Не нужно, я отправлю через пару часов, ладно? — Да, хорошо, — зачем-то кивает Антон, и тушит сигарету о металлический мусорный бак, выбрасывая в неё бычок, и тут же пряча руку в кармане пальто (лондонский сентябрь в этот год холодный). — Ты приедешь на Рождество? — Я постараюсь, но пока что не могу ничего обещать, — говорит отец и Антон не до конца понимает, что чувствует от его ответа. ; Антон скидывает деньги Арсению во второй половине дня, но ничего ему не пишет, и, вообще-то, с очередной парой по всемирной истории, вовсе забывает обо всех социальных сетях. Арсений пишет Антону вечером с предложением взять в какой-нибудь кофейне чего-то горячего и прогуляться до парка. Антон не отказывает. Диалог у них построить получается с огромным трудом, наверное, потому что оба говорить не особо любят. — Почему история искусств? — Это то, к чему меня тянет. Мне это интересно. — История или искусство? — спрашивает Арсений, Антон усмехается. — Не разделяй это, — говорит Шастун. — История искусств, потому что я и то, и другое люблю. В кофейне оба берут латте на обычном молоке и допивают его почти одновременно — у подхода к парку. Антон прячет ладони в карманах пальто, Арсений постоянно поправляет тёмные волосы, которые ветер раздувает в разные стороны. — Я верну, — наконец говорит Арсений. — Чего? — Деньги за отправку картин на выставку. Ты скинул всю сумму, я отдам, — объясняет Арсений. — Не нужно, — отмахивается Шастун. — Нужно, — кивает Попов. — Я серьёзно, не надо. Это мой отец, — говорит Шастун. — Он типа… меценат, — на ходу придумывает Антон. — А он об этом знает? — Не думаю, — мотает головой Антон, Арсений по-доброму усмехается. — Ты ужинал уже? — Нет. — Замёрз? — Антон только кивает. — Может, ко мне пойдём? Закажем что-нибудь? — Как-то быстро ты забил на прогулку в парке, — усмехается Шастун, пряча подбородок в горле чёрной водолазки. — Я не думал, что сегодня так холодно, — пожимает плечами Арсений. — Ну, так что? — Ну, пойдём к тебе, — выдыхает Антон. У Арсения в студии вновь светло и тепло. Попов говорит Антону чувствовать себя как дома, но Антон, на самом деле, даже у себя дома не чувствует себя как дома. Почему? — Антон не знает, и выяснять не спешит. Он чувствует себя как дома каждый раз, как смотрит на искусство. — Что закажем? Пиццу, роллы, китайскую лапшу? — перечисляет Арсений. — Ты её ешь вообще? — Я её обожаю. — Класс. А с чем? — С морепродуктами, — говорит Антон, разглядывая картины, пока Арсений маячит где-то за спиной. — Вау, — смеётся Арсений. — Мы с тобой прямо лапшичные соулмейты. Антон тихонько смеётся. Парень шагает по студии от одной картины к другой, молча восхищаясь то мазками краски, то цветовой палитрой. — Ты играешь в шахматы? — интересуется Антон, когда видит сложенную шахматную доску на книжном стеллаже. — С тех пор, как переехал в Лондон, ни разу не играл, — говорит Арсений. — Почему? — Никто из моих знакомых здесь не умеет играть, — пожимает плечами он. — Сыграем? — предлагает Антон, оборачиваясь. — А ты умеешь? — Нет, я просто забавы ради предложил, — саркастично выдыхает Шастун. — Умею, — говорит он. — Сарказм — твоё второе имя, да? — догадывается Арсений. — Ага, — кивает Антон. — Первое — хреновый. Так мы сыграем? — Да, давай. Арсений говорит Антону сесть на высокий матрас, который лежит на полу, а сам садится напротив, прямо на голый пол, и принимается расставлять фигуры на доске. Антону играть с Арсением нравится. Шахматы не требуют разговоров, а у них с ними как раз таки какие-то проблемы. Они общаются фигурами и тем, как ими распоряжаются. — Шах, — говорит Арсений после двадцати минут игры. Антон впервые за партию задумывается по-настоящему, мысленно проверяя возможные исходы. Он слышит звонок в дверь, а потом смотрит на Арсения, наконец-то вырываясь из заключения шестидесяти четырёх клеток. — А вот и ужин, — радостно произносит Арсений, поднимаясь на ноги. — Ты чего? — замирает он на месте, заметив, что Шастун даже не моргает. — Я… — выдыхает Антон, на самом деле не зная, что сказать, и вновь опускает взгляд на доску. — Не парься, это же просто шахматы. Пока Арсений забирает у курьера заказ, Антон упрямо смотрит на фигуры и пытается придумать выход из ситуации, в которую сам себя загнал. Антон все-таки совершает ход, но лишь тогда, когда Арсений возвращается с двумя коробочками лапши. У Антона всё ещё нет никакой стратегии, и он решил, что, раз её изначально не было, то и до конца игры нужно лишь импровизировать. Импровизация в шахматах — не самая лучшая тактика. Арсений насчёт следующего своего хода не особо задумывается, думая, что сейчас передвинет лишь одну фигуру и вновь объявит Антону шах. Так и происходит, Антон тяжело вздыхает, а потом смотрит на все свои фигуры по очереди и думает о том, как их можно использовать. Прежде, чем сделать ход, Антон наматывает на деревянные палочки лапшу и отправляет её в рот, а потом, тщательно пережевав, вылавливает палочками креветку и съедает её. Антон вновь смотрит на доску и наконец-то находит выход, но радоваться не спешит. Уводит короля из-под шаха, а Арсений одной из своих пешек рубит антоновского ферзя. Следующий ход Антон совершает быстро. Переставляет ладью ближе к краю доски, загоняя арсеньевского короля в угол и лишая вариантов отступления. — Шах и мат, — довольно улыбается Антон. ; С октября они встречаются намного чаще, ужинают вместе в арсеньевской студии чуть ли не каждый день и в каждую свою встречу играют в шахматы. Арсений утром и днём занимается искусством, Антон изучает его в университете, но каждый вечер они встречаются за одной-двумя шахматными партиями и разговорами, которые наконец-то идут легче и проще. Они говорят обо всём — о том, где в Лондоне варят хороший кофе; о художниках; выставках; о красивых стихах; о шахматных стратегиях, но никогда — друг о друге. В середине октября, холодным вечером, они встречаются вновь, покупают кофе в кофейне, а потом идут в арсеньевскую студию, чтобы сыграть в шахматы. Антон выпивает свой кофе уже где-то на середине пути и руки греть больше не обо что. Он прячет одну ладонь в другой, потом меняет их, растирает и старается делать всё это незаметно, продолжая поддерживать беседу. Арсений, не переставая говорить о портретах Кипренского, берёт левую ладонь Антона в свою, соединяя пальцы в замок, и пряча его в кармане своего тёплого пальто. Антон теряется, а Арсений продолжает говорить о том, что художника на написание картин вдохновляла романтика. И Шастуну кажется, что именно она сейчас заставляет Арсения прятать антоновскую ладонь в кармане своего пальто. Этим вечером они вновь играют в шахматы. Этим вечером Антон заложник не шахматной доски, а задумчивого арсеньевского лица. Наверное, лишь поэтому он как-то упускает из виду момент, когда Арсений объявляет шах и мат. — Ещё раз? — спрашивает Арсений. Антон не отвечает, молча вглядываясь в лицо напротив. — Антон? — Ты такой красивый. Арсений нервно сглатывает, Антон вновь молчит, опуская взгляд на арсеньевские губы. Шастун упирается одной рукой в матрас, другую кладёт Арсению на плечо и подаётся вперёд, замирая в паре сантиметров от чужих губ. Он ничего не спрашивает, ничего не говорит, и, кажется, даже не дышит. Арсений сидит спокойно, не пытается вырваться, отстраниться, даже взгляд не отводит. Антон пододвигается ещё ближе, прижимаясь своими губами к губам Арсения, убирает руку с матраса, перекладывая её на плечо Попова и целует, целует, целует, совсем не желая отрываться. Арсений кладёт руку Антону на лопатки, а потом медленно скользит к пояснице, случайно касаясь пальцами оголённого участка кожи из-за задравшейся толстовки. У Антона по спине мурашки и он невольно сжимает ладонями арсеньевские плечи, а потом наконец-то отрывается от его губ, чтобы подышать. Он, довольный и забывший про шах и мат, улыбается и облизывает губы, глядя на Арсения. — Ещё раз? — спрашивает Антон, и Арсений молча кивает. Антон целует вновь, перелезает через шахматную доску, задевая коленом несколько фигур, они падают, но парень, игнорируя, усаживается на бёдра Арсения и прижимается ближе. Попов гладит спину Антона, а потом, набравшись смелости, молится, чтобы её не растерять и ныряет ладонями под ткань толстовки. У Антона от прикосновений арсеньевских ладоней к спине всё внутри переворачивается, и он выгибается дугой, несильно кусая нижнюю губу Арсения. Антон стягивает с Арсения джемпер вместе с футболкой, припадая губами к оголённым ключицам и плечам. Шастун укладывает Арсения на лопатки, а сам продолжает сидеть на его бёдрах, спускаясь поцелуями к груди, потом к рёбрам, а следом — к животу. — Антон, — обращается Арсений, и Антон возвращается к его лицу. — М-м? — У меня нет ни презервативов, ни смазки, — говорит он. — Хорошо, — кивает Антон. — Тогда будем целоваться, — улыбается он. ; Арсений с восьми утра сидит за холстом, направленным в сторону матраса. Арсений за пару часов уже замарал руки маслом так, что отмывать до вечера придётся. Антон, когда спит, наверное, является самым милым и нежным явлением во всей огромной Вселенной. И Арсений хочет оставить эту нежность на холсте. — Что ты делаешь? — спрашивает Антон, когда просыпается. — Рисую тебя. — Зачем? — хрипло-сонным голосом интересуется парень. — Хочу. — Я не Роза, а ты не Джек, — Антон приподнимается на локтях, и одеяло сползает с его голой спины. — Паршивый аргумент. Ляг обратно. — А если я хочу пить? — интересуется Антон. — На полу стакан, — говорит Арсений, чуть кивнув головой. — А ты подготовился… — выдыхает парень. — Как тебе всё это приходит в голову? — интересуется Антон, взглядом указывая на все те картины, что стоят у стены. — Я рисую то, что кажется мне красивым. Иногда я просто представляю себе это. Иногда мне это снится. А иногда я просто смотрю на это и в тот же момент рисую. Но сейчас, ляг пожалуйста обратно так, как лежал, — улыбается Арсений и Антон слушается. ; — Ма, прости, пожалуйста, — с порога говорит Антон, когда возвращается домой. — Прости, прости, прости. — Ты у этого художника был, да? — интересуется мать. — Да, а как ты?.. — Спасибо, Господи, твоему инстаграму, и тому, что я ещё разбираюсь, как всем этим пользоваться, — улыбается женщина. — Да ну опять ты про это. Говорю же, ты не старая. — Ты говоришь так, потому что я твоя мать, — смеётся она. — Я говорю так, потому что парень из пекарни внизу просил твой номер, думая, что ты моя сестра. Женщина только цокает, не находя контраргумента. — Так вы с ним сдружились? — С кем? — С художником, Антон. — А… ну, да, вроде, — говорит Антон, потирая затылок. — Мы играем в шахматы. — Ох, твой отец когда-то этими шахматами покорил моё сердце, — в улыбке вздыхает женщина. — Правда? Как? — Мы поцеловались над шахматной доской, когда я выиграла. — Понимаю, — выдыхает Антон. — Только я проиграл. Женщина смотрит на Антона, а когда тот поднимает на неё взгляд, понимает, что сказал последнюю свою реплику вслух. — А, ой. — Он хороший? — интересуется мать. — Очень. — Хорошо, — улыбается она, миролюбиво хлопая сына по плечу. — Ты будешь банановый хлеб? — Буду. ; Когда Антон вновь появляется в арсеньевской студии, на матрасе лежит альбом в чёрном переплёте и Шастун, будучи любопытным, интересуется у Арсения, можно ли ему посмотреть. — Да, конечно, там ничего интересного, просто зарисовки, — говорит Арсений прежде, чем уйти на кухню заваривать чай. Альбом новый, зарисовок совсем немного, Антон внимательно разглядывает каждую и стопорится на пятой странице, когда видит нарисованного себя. — Ты опять рисовал меня? — Ты мне приснился, — говорит Арсений, возвращаясь с двумя кружками и оставляя их на полу, рядом с матрасом. — И в каких позах? У Арсения вмиг краснеют щёки. — Прости, — смеётся Антон, утыкаясь носом в изгиб арсеньевской шеи. — Я убил всю романтику, да? — шёпотом спрашивает он, всё ещё улыбаясь, и целуя бархатную кожу. — Давай сыграем? — Давай, — соглашается Арсений, целуя Антона в уголок губ, а потом уходит за доской. Чай они допивают ещё до конца первой партии и в этот вечер первым проигрывает Арсений, а Антон, видимо ощутив свою удачу и везение, решает немного изменить правила. — Давай проигравший будет снимать что-то из одежды? — предлагает Шастун. — Ты хочешь меня раздеть? — Знаешь, я совру, если скажу «нет». — Ладно, — кивает Арсений, соглашаясь. Играют они, как всегда, молча и спокойно. Никуда не спеша и успевая обдумывать каждый свой шаг. Арсению этим вечером это даётся с трудом. То ли от усталости, то ли от невнимательности, но он второй раз не замечает, как подставляет короля. — Шах, — говорит Антон. Арсений старается исправить ситуацию, переставляя ладью, но Антон двигает ферзя, и, довольно улыбаясь, объявляет мат. Арсений тяжело вздыхает, снимая клетчатую рубашку, а потом они заново расставляют фигуры и начинают играть. Арсений проигрывает вновь, но футболку снимать не спешит, поднимая взгляд на Антона. — Это ты хотел меня раздеть, почему я делаю это сам? Антон, недолго подумав, убирает шахматную доску вместе с фигурами на пол, а сам пододвигается ближе к Арсению. Парень молча стягивает с Арсения белую футболку, откидывая её в сторону рубашки, а потом кладёт ладони на плечи Попова и смотрит прямо в глаза. — Я хочу тебя, — едва слышно произносит Антон. Парень несильно давит ладонью на шею Арсения, притягивая ближе, и волнительно зажмуривает глаза перед поцелуем. Арсений стягивает с Антона толстовку, а потом укладывает на лопатки, выцеловывая линию челюсти и медленно спускаясь по шее к ключицам. Арсений в какой-то момент просто останавливается и утыкается лицом между антоновских ключиц, медленно и размеренно дыша. Ладони Антона поднимаются по арсеньевским лопаткам к плечам и шее, а потом тонкие пальцы ныряют в тёмные волосы и поглаживают голову. Антону кажется, что он готов так вечность лежать. И ему кажется, что к списку того, что он в этой жизни любит, стоит обязательно добавить Арсения. «Что ты любишь?» — «Искусство, историю и Арсения» «Арсения, искусство и историю». — Антон? — выдыхает Арсений в грудь Антона. — М-м? — Я люблю тебя. — Арсений? — М-м? — Попов невесомо касается губами кожи и зачем-то зажмуривает глаза так сильно, что до бензиновых разводов. — Я люблю тебя. И, Арсений… — М-м? — Я всё ещё хочу тебя. Арсений тихонько смеётся, обжигая шею Антона своим дыханием, а потом ведёт дорожку поцелуев от ключиц к груди, рёбрам и впалому животу, который даже не шевелится, ведь Антон, кажется, вовсе не дышит. — Всё хорошо? — возвращается Арсений к антоновским губам. Антон, прежде чем ответить, касается большим пальцем губ Арсения, гладит, слегка надавливает, они открываются навстречу и потом Антон перемещает ладонь на гладкую щёку. — Всё хорошо, — шепчет он перед поцелуем. Антону невыносимо. Он так хочет Арсения, что внизу живота узлы почти болезненно скручиваются, пока Попов медленно стягивает с парня брюки, в которых Антон, ещё каких-то пару часов назад, будучи послушным студентом, сидел на паре по всемирной истории и слушал лекцию об эллинистическом мире. Антон кусает своё запястье до белых следов на коже, вжимается щекой в подушку и тихо стонет, когда Арсений входит в него смазанными пальцами. Попов шепчет что-то нежное и успокаивающее на ухо, сначала целуя куда-то в щёку, а потом в уголок зажмуренных глаз. Мягко и трепетно. Арсений не спешит, думает, что у них двоих сейчас есть время всего мира, и, вообще-то, это действительно кажется правдой. Он медленно водит пальцами внутри Антона, давая привыкнуть, зацеловывая лицо парня. — Арс, пожалуйста, — вместе с очередным стоном вырывается у Антона. Арсений всё прекрасно понимает, медленно вытаскивает пальцы и отстраняется всего на несколько секунд, чтобы снять джинсы, но Антону кажется, что он не чувствовал на себе арсеньевских поцелуев целую вечность и от этого становится как-то особенно тоскливо. Стоит только Арсению нависнуть над Антоном, как парень обхватывает его бёдрами, не давая отстраниться. Арсений тихонько усмехается, а потом входит медленно, осторожно, боясь причинить боль. У Арсения голова кружится от всех тех сладких антоновских стонов губы в губы и горячих выдохов куда-то в подбородок. Антон сжимает пальцами чужие родные плечи, царапает лопатки, а потом шёпотом просит прощения, когда слышит тихое шипение Арсения над ухом, от которого по спине мурашки пробегают. Один из антоновских стонов срывается на: «пожалуйста, быстрее» и Арсений слушается, ускоряясь, но не переставая быть нежным. Антон растекается под Арсением горячей карамелью, масляными красками на холсте, дрожа от наслаждения и задыхаясь в арсеньевских поцелуях. Арсений мнёт свободной ладонью бёдра Антона, соскальзывает пальцами на живот, который прерывисто вздымается от сбитого дыхания. Попов обхватывает ладонью член Шастуна, двигая пальцами размашисто и скользко, в такт своим движениям, заставляя Антона выгибаться дугой и подставлять шею под поцелуи. — Арс, — выстанывает его имя Антон, и Арсений чувствует, как дрожат под ним бёдра парня. — Да? — шёпотом произносит Арсений в пухлые, сладкие и блестящие от слюны губы Антона, не переставая двигаться. Арсений быстрее проводит ладонью по члену Антона и горячая сперма пачкает арсеньевскую ладонь. Шастун сжимает плечи Арсения сильнее и даже кусает Попова за губу чуть ли не до крови. Арсений выходит медленно, чтобы не причинить боль сжавшемуся, от накатившего оргазма, Антону. Пару раз проводит ладонью по своему члену и пачкает спермой впалый живот и рёбра Антона, а потом зарывается носом в изгиб шеи и мягко целует, тяжело дыша. ; — А когда выставка? — интересуется Антон следующим утром, когда они обнимаются прежде, чем вылезти из-под одеяла. — В начале января. — Ты поедешь? — Шутишь что ли? У меня денег даже на отправку картин не было, на отправку себя до Нью-Йорка тем более. — Мой отец… — Не меценат. Антон тихонько смеётся куда-то в ключицы Арсения. — Он может дать в долг. — Антон, нет, — отмахивается Арсений. — Я хочу посмотреть на это. — Ты видел эти картины. — Я хочу посмотреть на тебя, смотрящего на всех тех людей, что пришли на выставку ради твоих картин, — я хочу посмотреть на то, как ты будешь счастлив в этот момент. Арсений смотрит на Антона, Антон в ответ, и оба молчат. Арсений придумывает, как бы сказать о том, что он не станет занимать у отца Антона вновь, но с каждой секундой их игры в гляделки, Арсений начинает задаваться вопросом — для кого из них эта выставка важнее? Антон смотрит в нежно-голубые глаза Арсения и чувствует себя как дома.