Звёзды помнят

1448 год. Плавной мелодией раздавался глас одинокой сойки, затаившейся на ближнем дереве. Её рыжеватое оперение затмевал ночной мрак, и лишь гладь озера поблескивала в ясном лунном свете. Живописную окрестность окутала почти что ощутимая пелена спокойствия и умиротворения, что сейчас стремилась принять под свое крыло сидящую на травянистом покрове Лале. Казалось, даже игривый ветерок пытался помочь ей, поделиться хоть крупицей облегчения через легкие прохладные касания. Когда дворцовые стены непосильным бременем давили на хрупкие плечи, а жизнь внутри них кишела интригами да тирадами Шахи-хатун о замужестве, отзываясь головной болью, Лале направлялась сюда — к озёрам. Это место успело стать её укромным уголком, где удавалось позабыться. Пусть на миг. Но некоторым дворцовым тяготам удавалось пленить светлую душу, отказываясь покидать, как сейчас. Они всеми силами пытались её очернить, опорочить, а невидимая борьба Лале всё продолжалась. День за днем, неделя за неделей. Особо тяжкими выдались последние два с половиной месяца, лишенные дружеской заботы и поддержки Аслана и Влада. Борьба без них казалась непосильной, да и вдобавок примешивались терзающие душу переживания за друзей. Слишком непросто приходилось Лале, словно хрупкому тюльпану, чьи лепестки медленно вяли. Но сегодня её славный Аслан и благородный Влад вернулись с дальнего обучения, и рана разлуки в юном сердце начала затягиваться. Снова вместе, они заполнят бреши в их дружбе воспоминаниями, что вместе и сотворят, обязательно сотворят. — Ты… не против? Всецело поглощенная своими мыслями, Лале и не услыхала размашистых шагов рядом. Лишь непривычно грубоватый, оттого не менее родной мужской голос сумел привлечь её внимание, вытянуть из глубинных размышлений. Высокая фигура Влада возвышалась справа от девушки, а на лице его, воплощении холодной отстраненности, сияли лишь глаза, словно две путеводные звезды. — Присаживайся, — на выдохе произнесла Лале, нехотя отрываясь от созерцания двух звёзд и переводя взгляд на озеро. Опустившись рядом на покров, Влад оградил Лале от ветра, будто стал надежным щитом. О многом ему хотелось сказать, так многого требовало горячее румынское сердце, а на пути стоял ледяной разум, твердя: «Рано». Сколь долго вынашивал в себе заветные слова, что лишь окрепли во время вынужденного отъезда. А он всё сидел и молча вглядывался в изящный женский профиль. Будто и вовсе видел впервые, подмечая каждую родинку. Будто забыл её родные черты, что так бережно хранил в памяти. Вот только он не забыл. Не позволил бы. И звёзды Валахии, что растили в детстве, ему свидетели. И османские звёзды, что бдят ныне, ему свидетели. — У Сафие с Даметом была свадьба, — первой нарушила тишину Лале. — Я слышал. — Четыре непростых года, — задумчиво начала хатун, — она — дочь главного визиря, он — в прошлом простой янычар. Такие отношения были с самого начала обречены. Но вот их любовь прошла сквозь годы, победила все разлуки и уставы. Разве это не прекрасно? Влад мельком взглянул на Лале, но этого хватило, чтобы стать повергнутым её мягкой улыбкой. А повергнут он давно, с того момента, когда они, четырнадцатилетние, сидели на этом же месте, когда он рассказывал про Валахию и планы сделать её независимой, а она впервые искренне улыбнулась. И только сейчас Влад принял поражение. — Да, наверное, — пробормотал он, найдя в себе силы лишь для двух слов. Зато сойке было что сказать. Её мелодия поистине завораживала, вливаясь сладкой патокой внутрь молодых тел. Не зная, как он это допустил, сухие мозолистые пальцы Влада потянулись к ароматным кофейным локонам, чтобы отбросить их за спину и открыть виду голые ключицы. На них виднелись темные витиеватые узоры, плавно переходящие в нежные цветки. Прикосновения были неизбежны. Неторопливыми, почти невесомыми движениями, словно искусный мастер, Влад обводил контуры рисунка, где матовая кожа Лале граничила на тонкой линии с воздухом. Ему было не оторваться, не остановиться. В то место, где его пальцы чуть соприкасались с девичьей кожей, вонзались мириады призрачных иголочек, покалывающих, отдающих теплом. Грудь Лале, опоясанная тончайшим шелком бирюзового платья, вздымалась заметно чаще, а попыток остановить Влада она не делала. Каждое мгновение его присутствия она впитывала до последней капли, спасаясь от жажды. И жажда лишь усиливалась с течением времени. Но, стоило прикрыть веки, где-то совсем рядом раздавался треск дерева, и брови Лале самовольно хмурились. Заметив это, Влад спешно отдернул руку и сжал её в кулак. — Что с тобой? — мысль, что он сделал ей больно, жалила прямо в сердце. — Нет, я в порядке, — твердила ему Лале, — в порядке… — а взаправду внушала сама себе. Пыталась отогнать гнетущие мысли, да только ближе они подбирались. Смотря на сосредоточенного Влада, Лале и думать боялась, что творится в его душе. За четыре года она слишком ясно поняла его нрав, научилась распознавать каждую мелочь в поведении и её значение. Сейчас это бесстрастное лицо — маска, за которой таится страшный пыл, разрушающий изнутри. И ни за что Лале бы не хотела, чтобы по её вине зародилась хоть искорка. — Тогда, в день свадьбы, была «Ночь хны», традиционный обряд. Невеста делала подругам рисунки, и я была первой, — тихонько говорила Лале, и речь её предназначалась лишь для Влада. Ненадолго запнувшись, она продолжила: — когда Сафие наносила мне рисунки, кисть надломилась. Слегка насупленные густые брови Влада выказывали полное непонимание. Тогда Лале объяснила: — Плохой знак. Значит, что я никогда не выйду замуж. Или со мной случится несчастье перед замужеством, — она коснулась своих волос и начала перебирать между пальцами пряди, досадливо улыбаясь. — Четыре года я нахожусь здесь, а османские приметы всё не перестают меня удивлять. Влад фыркнул, и Лале тут же зыркнула на него. Густо-карие глаза рисковали утонуть в звёздной синеве напротив. — Надо полагать, Валахия обделена суевериями? — Вовсе нет. В нашей стране достаточно, скажем, особенностей. Но неужели сломанная кисть сто́ит того, чтобы сидеть здесь и грустить? — Влад улыбнулся самим краешком губ, и Лале услышала отголосок его внутреннего света, готового поделиться частицей себя с ней. Что уж там говорить, он бы, не задумываясь, отдал всё без остатка, оказавшись ни с чем, погрязнув в непроглядной тьме. Но на такие жертвы Лале не была готова идти. Она безошибочно знала и чувствовала, сердцем и душой, что должна оторвать долю своего света, предоставив его взамен. Но так ли это страшно, если часть его души, даже самая малая, займет место в её теле, залатает свежую прореху? Нет, Лале не боялась. — Сто́ит, если рядом ты. Они смотрели друг на друга безотрывно. Умолкла сойка. Были лишь истошные звуки двух сердец, бьющихся как одно. — Я скучала, — шепот Лале и её одинокая слеза разорвали вдребезги все видимые и невидимые оковы, удерживающие Влада от заветного прыжка в пропасть. И будь что будет. Вскочив на колени, он бережно коснулся руками щек Лале и притянул её к себе. Его губы встретили её и плотно прижались к ним. Лале казалось, что она не дышит, что больше никогда не сможет насытиться воздухом. И лишь мягкие поглаживания его шершавых подушечек пальцев удерживали её на грани сознания. Влад отстранился, так и не открыв веки. Одно её слово — и он всё прекратит. А вместо этого маленькие ладошки робко легли ему на талию. Она подрагивала, Влад чувствовал. Уж виновата ли в этом была ночная прохлада, он не знал. Их губы синхронно соприкоснулись во второй раз. Лале покрепче схватилась за Влада, как за надежную опору. Этот поцелуй отличался от предыдущего. Долгий, чувственный, он был непреклонным обещанием, молчаливым признанием, в котором так нуждались оба. Они прижались друг к другу лбами. Своими ладошками Лале накрыла ладони Влада, что всё ещё покоились на её розоватых щеках. — Не было и дня, Лале, чтоб я не скучал. Наше время. Румыния. Замок. Она запуталась. Так запуталась! И готова признать это. От её прежней, беззаботной жизни не осталось ни кусочка. Переносы в прошлое совершили скверный поворот, а дорожка назад исчезла безвозвратно. До этого она опасно балансировала на тонкой линии реальности и вымысла, но и ей было суждено стереться. А Лайя даже не заметила этого. Слишком много вопросов и ничтожно мало ответов. Стоя на открытой площадке, вслушиваясь в приглушенные звуки румынской природы, тугой клубок мыслей в голове Лайи всё же ослаблялся. Концы постепенно распутывались, и девушка могла ощутить физическое облегчение. Это место ей сразу понравилось. Могучие горы эстетично сочетались с поблескивающим озером, которое они заключали в полукруг. Запас хвойного леса чувствовался даже здесь, пленя обонятельные рецепторы. Повернувшись влево, Лайя стала свидетелем не такого и давнего события: она работала с первой картиной, а Влад, склонив голову и подперев её кулаком, внимательно наблюдал за ней. Пытался контролировать процесс реставрации, а взгляд всё метался между чертами её лица. Мимолетно улыбнувшись, Бёрнелл повернулась вправо. Это воспоминание не предрасполагало к позитивным эмоциям: вцепившись в молочный пиджак Ноэ, Влад держал давнего приятеля на краю парапета. Тогда Лайе всерьёз казалось, что встречи с губительной бездной Ноэ не избежать. Дальнейший разговор между мужчинами был напряженным, непонятным. Ещё одна загадка, над разгадкой которой Лайя была бессильна. Снова карие глаза ухватились за пейзаж, когда пелена воспоминаний окончательно рассеялась. Положив руки на парапет, Лайя прикрыла веки и подставила лицо на встречу лунному свету. Она вбирала в себя звуки, даже малейшие шорохи природы, что стали лучшими успокоителями. Но отклики былой тревоги, подавленности и сейчас звучали в её голове. — Рад, что тебе приглянулось это место. Лайя узнала этот низкий, бархатистый голос, на который пламенно отзывалась каждая клеточка её тела. Его невозможно забыть. — Оно и правда чудесное, — так и не открывая глаз, ответила девушка. Влад подошел к парапету, положил локти на него, скрепил руки в замок. И не требовалось Бёрнелл видеть этого, чтобы понять, рефлекторно почувствовать — настолько она изучила хозяина замка, не ставя перед собою это даже за цель. Ныне им препятствует пара сантиметров, что, кажется, несказанно много. Но этого достаточно, чтобы ощутить особое тепло его тела, чтобы на мгновение забыться и вдохнуть полной грудью, наполняя легкие его присутствием. — Открой глаза, Лайя, — тихо попросил Влад. Она так и сделала. Глазам предстал целый небосвод. Сколько раз в своей жизни Лайя видела ночное небо, но сейчас, когда рядом стоял Влад, всё вокруг становилось особенным. Ей казалось, что звёзды всего мира подвластны ей, что каждый крохотный огонек тянется к ней, долей своего света прокладывает путь. А Влад повернул голову и молча вглядывался в её профиль. Будто и вовсе видел впервые, подмечая каждую родинку. Будто забыл её родные черты, что так бережно хранил в памяти пять тягостных веков. Веков, что были лишены её светлой улыбки и этих глаз, в которых сейчас заключено звёздное небо и весь его мир. Лайя поняла, что Влад сделал шаг навстречу — незримый —, открыл одну из множества потаенных дверей. Его безмолвная открытость желала отдачи, правдивой и только. — Неведение разрушает меня. Медленно, день за днем, — совсем тихо начала Лайя, будто нехотя. — Я нуждаюсь в ответах и уверена, что они доступны тебе. Но также я уверена, что есть причины, по которым ты не можешь дать их мне. Быть может, так оно и есть, а, может, это лишь мои глупые желания. Произнесенные слова обретали форму, материализовались и давили что есть силы на Лайю, но она всё продолжала: — И как бы странно это не прозвучало, но я чувствую: часть меня знает ответы не хуже тебя, а я её подавляю. Делаю из раза в раз. И я не знаю, почему так происходит, не знаю, я… Она посмотрела на Влада — пристально, отчаянно, будто и сейчас ждала ответа, зная, что её внутренние мольбы обернутся прахом. Они осядут пеплом, а потом снова, будто птица Феникс, возродятся. В его ясных, пронзительно-синих глазах читалась её собственная боль. Лицезреть её Лайе было невыносимо ровно так же, как и Владу, считывающему эмоции в карих омутах напротив. — Я знаю лишь одно: когда рядом ты, нечто внутри меня откликается и своим светом прогоняет тьму. Брови Влада совсем немного нахмурились, знакомая боль в глазах не исчезла, но она уже обрела иной характер. Когда краешек его бледных, чувственных губ приподнялся, Лайя ощутила, как глаза наполняются слезами. Она так хотела, чтобы Влад прильнул к ней с объятиями, отгородил от всех невзгод и сомнений, так часто находившим убежище у неё внутри. Клетки тела ныли от боли при одной мысли о желанных ласках. Но она также знала, никогда не забывала, что любая близость, будь то наименьшее касание, приносила Владу физическую боль. Больше Лайя не могла этого допустить. А они всё стояли и тонули в пучинах родных глаз, полных горечи, пылкой нежности, взаимного понимания. И всё время мира теряло свой смысл, когда рядом находились он, она и звёзды, что помнят их прежними, восемнадцатилетними влюблёнными двора Османской империи.