Под присмотром волн

      Море было спокойно. Оно накатывало на изрытый песчаный берег редкими волнами, плескалось, просачивалось меж камней и бросалось обратно, унося с собой ракушки, гальку и пучки пожухшей травы. Оно уходило до самого горизонта, который терялся, истончался до невидимой линии. Голубые воды становились серыми, сливались с небом. Облако срасталось с собственным отражением. Перистая рябь превращалась в гребень волны. Силуэт города в отдалении был слишком иллюзорен: что-то попало в глаз — протрешь его и картинка, словно вырезанная из бумаги, пропадет. Она тоже серая, но на фоне облаков более грубая. Кто-то покромсал картон ножницами и наскоро приклеил. Опаздывал куда-то.              Бесконечная холодная серость, успокаивающая и нежная, обхватывала все обозримое пространство. Только ноги щекотала трава, зеленая, местами желтая или уже почти черная, доходящая до щиколоток и выше. Да еще царапали пятки разноцветные камни. В основном темные, конечно, но встречались и яркие. Красные, например, будто окропленные кровью. Или рыжие, словно осколки солнца. Их бы коллекционерам в руки, но, когда видишь это каждый день, входит в привычку.              Есть другие ценности.              На склоне холма, рядом с многовековой прогнившей деревянной лестницей, крутая тропинка. Если, спускаясь, хвататься руками за растущие по краям кустарники, то совсем не страшно. Только сырая земля пачкает края одежды. А если упасть, то можно увидеть небо. Ничего, кроме неба. Бесконечную глубину или купол, протянутый над всем миром, до которого можно дотянуться рукой. И не захочется вставать. Человеческие глаза да это всемогущее ничто, не знающее ни пространства, ни времени.              Но времени на мечтания мало. Оставалось преодолеть последний поворот тропинки и сделать несколько шагов по берегу. Прохладные волны захлестывали ступни, вымывали песок из-под ног.              Главное, стараться не смотреть в сторону моря, чтобы не выдать себя радостью слишком быстро. Не выдать кому?              Чуть в стороне от спуска в беспорядке, как детские кубики, накиданы большие камни. По утрам они порой раскаляются, так что в воздухе виден пар, но теперь день постепенно клонился к своему завершению. Солнце давно пересекло половину пути. Так что можно было спокойно залезть, взгромоздиться, словно большая неуклюжая птица, и ждать, ладонью поглаживая влажный мох. Меж пальцев оставалась песчаная и каменная пыль.              По камню чуть меньше, наполовину утопленному в воде, карабкалась ящерица. Осматривалась вокруг большими черными глазами. Словно это просто дыры в черепе, на который мешком натянута дряхлая кожа. Её пальцы цеплялись за все неровности, она водила носом во все стороны, а потом вдруг исчезла: убежала или сорвалась вниз, что, конечно, вряд ли возможно. Вместе с ней исчез последний способ скрасить час ожидания. Но скоро время выйдет. Оставалось совсем немного. Только нетерпение становилось все сильнее.              Наконец, лодка пристала к берегу. Это произошло в полусотне метров от скопления камней, так что, за плеском волн и шорохом мыслей, сложно было расслышать глухой звук удара деревянного носа о землю. Но можно было бы увидеть, стоило лишь смотреть в правильную сторону. Но, истязая себя, можно выбрать другой путь: смотреть на море и ждать до последнего.              Волочение лодки по песку. Шум гремящих весел, закинутых на дно и осторожно укрытых парусиной. Смех. Потому что слетелись чайки, преисполненные жадного любопытства и привлеченные новой деталью. Шаги, утопающие в песке, царапающиеся о редкую в этой части острова гальку.              В пору было закрывать глаза и начинать обратный отсчет.              — Я вернулся.              Весь мир, ничтожно огромный, сжался до этих двух слов. Волны, ветер, неслышный топот рептилий. И одно короткое «я вернулся», отзывающееся в самых костях. И если бы можно было слова объять руками, то эти бы остались недостижимы. Слишком невесомые, хрупкие, как робкий весенний туман. И можно только помнить, повторяя про себя «я вернулся», и своим голосом портить, как портятся в книгах карандашные заметки, если перечитывать их слишком часто.              — Вернулся, — обернуться через плечо и поймать покрасневшую от долгого пути по морю ладонь. Обернуться, чтобы хотя бы на несколько минут, но уничтожить весь чудом выживший мир.              Или остаться без движения, ждать, пока снова появятся звуки и запахи. Пока чужое тяжелое дыхание смешается с шумными вздохами моря. Пока желание коснуться руки, плеча, лица и волос разобьется о пену приземленного. Пока все вновь превратится в приторное «прежде». Только тогда можно позволить себе улыбнуться непослушными губами, сморгнуть небрежный акварелью нарисованный сон и впервые открыть глаза.       — Я соскучился.              За полгода Се Лянь почти не изменился. Разве что еще немного отросли волосы, собранные потрепанной лентой, да износились и застирались некогда белоснежные рукава. Он пропах солью, на ладонях краснели мозоли. Небрежно обернутый вокруг шеи шарф слабо бился на ветру, будто неоперившийся лебедь. И свое звенящее «я тоже!» он произносил все так же пронзительно чисто.              Хуа Чэн спустился на землю. Песок за это время еще немного остыл, и почти стемнело тускло-пепельное небо. Раскаленное солнце готовилось сорваться вниз, исчезнув за полосой кулис из облаков и соленой пены. И с каждой минутой жгло все сильнее. И все живее становились резкие тени, наступающие на пятки. И стоило бежать быстрее, чтобы не дать им себя нагнать.              В такой час лучше не находиться на улице, где так близко море, небо и так далеко вся придуманная, рассеянная искрами жизнь. И еще лучше не говорить, чтобы не услышал поднимающийся ветер, чтобы не ответило полубезумное море.              Обратная дорога занимает всегда вдвое больше. Хуа Чэн протягивал Се Лянь руку и порой не выдерживал: рассказывал, показывал, шутил. Только шепотом, чтобы сохранить хоть малейший шанс на тайну. Се Лянь отвечал ему восторженной улыбкой, но заговорить смущенно не смел. Ему неведомы правила этого места, и, значит, не стоит понапрасну испытывать удачу. Ведь есть те, у кого это точно получится лучше.              Они взобрались на склон, и Хуа Чэн вдруг подумал, что стоило бы еще раз проверить лодку. Ведь может и снести приливом, штормом или просто сильной волной, что всегда бывают тут по утрам. Но было поздно, и не хотелось возвращаться. Последний отсвет солнца еще игрался с ракушками, веснушками рассеянными по берегу, но уже не здесь. Трава стала черной, и можно было порезать ступни. Кусался холод. С противоположной стороны берега наступал беспросветный мрак. Звезды больше походили на глаза, выглядывающие в прорези покрывала.              Хуа Чэн ускорился, подгоняя спутника прикосновением руки. Это была не тревога, только выработанная привычка и знание. И Се Лянь, к счастью, ему доверял. И если лодку в самом деле снесет, то у них будет достаточно времени, что все обсудить.              Но эта ночь посвящена другому.              Зайдя в дом, Хуа Чэн трижды повернул ключ в замке, дернул дверь, проверяя, и только потом зажег в комнате свет. Ночь должна была быть хорошая, лунная, но к вечеру возникли облака. И Се Лянь ждал, глядя на дверь, на распахнутые окна, через которые в комнату, вороша бумаги, проникал ветер, на клинок, висящий на стене, до блеска отполированный. А в мире было достаточно тихо, чтобы расслышать биение сердца, загнанного то ли страхом, то ли дальней дорогой.              Закончив с делами, Хуа Чэн поставил на стол тарелку с скромным ужином, к которому так и не прикоснулся накануне, сел и, наконец, медленно моргнул, не отрывая взгляда от лица Се Ляня.              Теперь можно.              Се Лянь набрал воздуха в грудь, в последний раз обернулся в сторону окна, будто видел в блеске звезд и месяца что-то большее, чем отблеск сгорающей вечности. Он говорил о городе, о людях и книгах, о чем-то еще, совсем неважном. А потом вдруг застыл, широко раскрыв глаза.              — Прости, — проронил он. — Тебе, наверное, не хочется вновь слушать о всем, что осталось там.       — Напрасно, — Хуа Чэн взял с тарелки гроздь красного винограда. Липкий сок раздавленных ягод пачкал пальцы. — Я отрешен от мира, но я от него не отрекался. Я все еще связан с ним, пусть и в меньшей степени, чем ты или я сам когда-то.              Се Лянь задумчиво вертел между пальцами край повязанной на запястье ленты. Она скользнула по ладони, как затаившаяся змея, так что Хуа Чэну на секунду стало жутко. Словно наваждение. Он протянул руку и схватил Се Ляня за пальцы. Разбил дребезжащее стекло миража. На ленте отпечатались следы от сока.              — Тебе было совсем одиноко? — слова Се Ляня будто царапали ему горло. Он откашлялся.       — Напротив, — повторил Хуа Чэн, невольно улыбаясь. — Я всегда был одинок на берегу, но теперь мне хотя бы не приходиться скрывать свое одиночество за формальностями и театральной игрой. Кроме того, есть одиночество души и тела, но вряд ли мне нужно это объяснять.       Се Лянь понимающе кивнул. И, словно ему стало неловко из-за незнания или неверно заданных вопросов, долго молчал, так и не прикоснувшись к еде. Он был очевидно голоден: день, проведенный в море в крошечной лодочке, размером не отличающейся от капель, срывающихся с гребней волн, нельзя так просто забыть. Кто знает, что мерещится там, под сине-зеленой толщью? Да и мерещится ли? Но именно поэтому не стоит и торопить. Каждое воспоминание должно занять свою нишу, и только тогда можно будет снова думать о понятном, земном.              — Когда месяц поднимется выше, мы сможем погулять. Я покажу тебе остров, — сказал Хуа Чэн и поднялся, чтобы вытереть руки. Ножки стула царапнули по полу.       — Разве тут есть, что показывать? — Се Лянь тепло усмехнулся, приподнимая голову. — Весь остров — пять шагов от края до края.       Хуа Чэн осуждающе покачал головой.       — Десять с запада на восток и семь с юга на север.       — Издеваешься.       — Возможно, — Хуа Чэн повел плечом и улыбнулся.              Он вымыл оставшуюся с утра посуду, спиной чувствуя внимательный взгляд, вытер ее полотенцем и вернул его на место, пальцами перебрал ягоды в большой стеклянной вазе, проверил воду в кувшине и, наконец, повернулся. Се Лянь сидел как и прежде. Одной рукой цеплялся за край стула, другая продолжала теребить ленту, все еще чуть влажную от соленых брызг. Широкий рукав, и вовсе вымокший насквозь, волочился по столу.              — Значит, по ночам тут безопасно? — ответ Се Ляню, конечно, известен. Его нельзя не почувствовать. Но ему еще непривычна тишина, так что приходится рвать ее, режа ладони, как о нити тончайшей лески.       — Нет, — предсказуемо ответил Хуа Чэн, — Но с ночью проще договориться.       Он знал, сколько странно и непривычно это звучит. Как знал и другое — ко всему можно привыкнуть. Одного дня, конечно, не хватит, но время есть и пока…              Ночь тиха. Далекие волны легли спать. Ветра нет. А облака такие темные, что стоило бы разразиться буре, но они проходили на запад, утягивая за собой тяжелый клинок расколовшейся луны. Только в сухих кустах, собранных на одной оконечности острова, слышалась возня. Кто-то разговаривал, перебегал с места на места, но Хуа Чэн и не собирался им мешать. Если только они не станут мешать ему.              — Идем, — позвал он, подходя к двери и проверяя замок. На счастье, заперто.       — Уже можно? — Се Лянь опасливо поежился, но послушался.       — Ничего не случится. Я обещаю, — раздалось два коротких щелчка и дверь, поддавшись слабому толчку, бесшумно отворилась. — По крайней мере, ничего плохого.              С улицы веяло прохладой. В траве мелькали едва заметные тончайшие тени. Тянущаяся от крыльца полоска света мешалась с ними, чтобы потом исчезнуть вовсе. И ближе к берегу оставалась только темнота с отблеском многоглазого неба.              Хуа Чэн прикрыл за ними дверь, оставив только узкую щелку, через которую все так же пробивалась, словно лисий хвост, рыжина, и протянул Се Ляню руку. Даже тихая ночь порой любит подшутить. «Идем».              — Ты хочешь показать мне море? — Се Лянь вгляделся в темноту, пришедшую на смену воде. Словно в миг пересох мировой океан, оставив после себя лишь непроглядную бездну, манящую недостижимой глубиной и образами, вспыхивающими над ней.       — Может быть, — отозвался Хуа Чэн, откинув носком сапога с пути какую-то корягу.       — Что значит может быть? — Се Лянь наигранно возмутился, что, впрочем, не помешало ему сильнее сжать ладонь Хуа Чэна, так что еще немного и хрустнули бы пальцы.       — По пути решим, — просто ответил он.              И Се Ляню пришлось смириться.              — Ты ведь знаешь, что я должен буду вернуться? — вдруг спросил он, взволнованно потирая рукой шею. — Надеюсь, что да, потому что…       — Если твою лодку не снесло волной, конечно. Но даже если так: за тобой пришлют кого-нибудь. А в остальном, да, я знаю, — Хуа Чэн говорил спокойно и сам был почти поражен. Он так долго не мог принять тот факт, что Се Лянь не останется с ним навсегда, что их встреча, столь долгожданная, будет кратка, чтобы теперь, едва почувствовав тепло дыхания и прикосновение рук, согласится ждать еще? Что ж, пусть так.       — Даже не знаю, какой вариант был бы лучше, — смущенно отозвался Се Лянь, тоскливо глядя с холма вниз и не видя ни моря, ни берега, ни лодки.       — Первый. Если ее снесло — ты начнешь переживать.       Се Лянь шумно и почти смешно вздохнул. И Хуа Чэн мог бы рассказать ему, что ожидание — это не прогулки вдоль набережной да мысли перед сном и между делами, но не стал. Его ожидание иное, но это просто судьба, высеченная в камнях этого склона. И так будет, пока их не размоет приливами и времен. Впрочем, может, все иначе. Может, так легко все изменить и ускорить, но это потом. Эти мысли для дня или ленивого утра, но ночью дозволено думать только о ней.              — Кажется, что дома небо совсем другое.       — Не кажется, — Хуа Чэн вздохнул. Быть может, он будет долго извиняться за это, но Се Ляню так смертельно важно говорить. И если это их единственный день наедине, то он выполнит это желание, какой бы ни была цена. — Это совсем другие звезды. Словно ты проплыл полпланеты, как делают некоторые из ученых. Это, конечно, не так, но все же. И небо здесь ниже. Особенно перед дождем, а он, наверное, скоро будет.       — Откуда ты знаешь? — удивленно спросил Се Лянь, разглядывая облака, тяжелые, но едва ли похожие на тучи.       — Просто чувствую, — Хуа Чэн взглянул на него, лунный отблеск теребил спутанные просоленные пряди. — Любой навык — это товар, который мы вымениваем у времени, самих себя и… Это так важно?       Се Лянь покачал головой.              — Я не знаю, когда смогу приехать снова, — начал он снова, оборвав Хуа Чэна на недодуманной мысли. Он тоже искал из всех волнующих тем ту, что стоило бы обсудить сейчас и в первую очередь. Но не находил. Все казалось несущественным по сравнению с ночью и еще тем, что они наконец-то были вдвоем, спрятанные от людей и целого шумного мира.              Но разве было важным это? Встречи, расставания, это, конечно, всегда слишком больно, если не смиряться с данностью и не жить. Отрицать пространство невозможно, отказываться от времени — глупо. И остается только признавать, что они разбросаны по разные стороны, и протянуть друг другу руки, может, слишком рано, а может, невозможно вовсе.              И если так, то к чему тревожить себя напрасным разговором?              Но Се Лянь будто умолял. Его голос звучал совсем слабо и тоскливо, как у голодного зверька, прижавшего в ноге охотника. И можно выстрелить тишиной или сжалиться. Для Хуа Чэна выбор не столь велик. Он повернулся, останавливаясь, и осторожно сжал плечи Се Ляня.              — И что? — спросил он и, в ответ на вопрошающий взгляд, продолжил, чувствуя, как голос становится все мягче, будто над свечкой помещенный грамм сургуча. — Что я должен на это сказать? Разве это хоть что-то меняет? Не беспокойся о будущем, каким бы оно ни было: хорошим или плохим. Оно настанет, и тогда мы разберемся. Вместе.       — И ты совсем не зол? — Се Лянь слабо нахмурился.       — А должен? Разве ты бы злился на моем месте?       Се Лянь покачал головой и подался вперед, доверчиво утыкаясь носом в плечо. Легкие наполнил слабый запах цветков эспарцета.              А через четверть часа они все же спустились к морю, чтобы усесться почти на самом берегу, где холодная пустота лижет ступни черной водой. Подрагивая от холода и скопившейся за день усталости, Се Лянь прижался к плечу Хуа Чэна и закрыл глаза. И, верно, уснул бы под едва различимый плеск и не менее тихое биение сердца, но Хуа Чэн начал говорить. Так что, жадно ловя каждое слово, приходилось вслушиваться и бодрствовать, превозмогая усталость и желание просто уснуть.              — Среди сотен снов, которые я видел здесь, были те, в которых приплывал ты. И порой я просыпался, не зная, что из этого более реально: пустой дом и грохот шторма за окном или твоя искореженная лодка, аромат выпечки и ты сам, просто вышедший погулять под дождем.       — Гулять под дождем хорошо, — сонно пробормотал Се Лянь.       — И все-таки я не сошел с ума, — продолжил Хуа Чэн, будто и не слышал его слов. — Я собирался с мыслями, определял, что все желанное было лишь сном. Но последние ночи я видел только море до самого горизонта и маленькое судно то с парусами, то без. Вчера я впервые увидел силуэт человека, с трудом управляющегося с веслами. А сегодня я уже точно был уверен, что это ты.       — Не то, чтобы я так сильно верил в вещие сны, — Се Лянь приоткрыл один глаз и извернулся, чтобы заглянуть в лицо Хуа Чэна. Тот улыбался.       — Может, я и вправду все выдумал. Откуда нам знать?       Он почти физически ощутил, как Се Ляню хочется его стукнуть. И был готов. И даже жаждал этого. Они могли бы, как дети, развиться, чтобы затем часами вытряхать песок из одежды, а потом, когда настанет утро, броситься искать оброненные в темноте вещи. Но Се Лянь не двинулся и даже промолчал. Только забавно поморщил нос, будто передразнивая эти наивные мысли.              — В любом случае, я бы не хотел знать свое будущее. Не от гадалок, не от богов, не от сновидений, — сказал Хуа Чэн, отвлекаясь от мечтаний.       — Я бы тоже, — Се Лянь поежился, прижался теснее и обхватил руками свои запястья. — Во-первых, это делает жизнь не интересной, во-вторых… Ты уже говорил, что глупо плакать или смеяться над тем, что еще не произошло.       — Кажется, тогда ты не был со мной согласен.       — Был. Но сказать проще, чем сделать. И поэтому проще не знать, — Се Лянь улыбнулся. — А почему ты не хочешь?              Хуа Чэн тяжело вздохнул, и на этой мгновение лежать на его плече стало совсем неудобно.              — Если мне суждено умереть или нам суждено никогда не увидеться, я предпочел бы не знать этого. Жить гораздо проще, пока «последний день» остается понятием почти мифическим.       — А как же жить одним днем? — весело хмыкнул Се Лянь.       — Проще жить одним днем, когда ты, на самом деле, не знаешь, что он и вправду остался совсем один.       — Говоришь так, будто знаешь все это. Ну, как будто испытал.              Хуа Чэн в ответ лишь пожал плечами, и уже через секунду почувствовал, как его прожигают взглядом, преисполненным самого чистого любопытства.              — Я достаточно раз срывался в бездну, случайно или запланировано. Это не так страшно, кроме первого раза, конечно, но приятного мало. И это…оставляет шрамы.       — Шрамы? — переспросил Се Лянь чуть удивлённо.       Хуа Чэн осторожно обнял его за талию, коснулся губами макушки и только тогда ответил, всё ещё прижимаясь губами к волосам:       — Ты не увидишь их, пока не разрежешь самую душу.              Се Лянь тут же стих. Судя по виноватому выражению лица, ему очень хотелось извиниться, но он только поджал губу и погрузился в разглядывания вымытых волнами сапог.              — Мне не нравится, — сказал он через минуту, — что наши прошлое и будущее оказывают такое влияние на настоящее.       — Не соглашусь, — Хуа Чэн коснулся белой кожи его руки. — Если бы не они, ты бы сейчас скакал по всему острову, заглядывая под каждый куст, а не сидел со мной.       Се Лянь тихо рассмеялся.       — Еще не поздно! Может, я прямо сейчас решаю, стоит ли раздеться, чтобы поплавать, или можно замерзнуть?       Хуа Чэн усмехнулся и невольно посмотрел на воды, которые, как показалось на долю секунды, подошли еще ближе. Каблуки уже утопали в вязком сыром песке. И билась, прибиваемая ленивой волной, маленькая черная раковина с приоткрытыми створками.              — Меня так же мотало, — пробормотал Се Лянь, ловя моллюска рукой. Меж шершавыми, поросшими водорослями, пластинами показалась субстанция, вяло переваливающаяся с края на край. — Я думал, что не доплыву.       — Я бы спас тебя, — ответил Хуа Чэн.       Он осторожно забрал моллюска и кинул его обратно в море. Раковина по дуге сорвалась вниз, не оставив ни всплеска, ни кругов на темной глади. Хуа Чэн знал, что Се Лянь ему либо не поверил, либо представил что-то совсем другое, но спорить не стал. Пусть думает так. Пусть думает, как легче и понятнее. Быть может, всему будет объяснение в другое время.              А Хуа Чэн представлял бушующий шторм, маленькую лодку, залитую водой, и черные тучи до самого горизонта. Цена не имеет значения, и, если придётся, он найдет валюту, чтобы все исправить.              Но пока все и без того шло хорошо. Вдали, на линии пересечения моря и небес, виднелся крошечный силуэт. И стоило поблагодарить судьбу. Он качнулся на волне еще раз и исчез, то ли окончательно растворился в дымке пространства, то ли ушел под воду. Это и неважно.              — А кто бы спас тебя? — вдруг спросил Се Лянь голосом совершенно детским, как у мальчишки, смешно путающего звуки и слова.       — Я бы справился и сам, — удивленно ответил Хуа Чэн.              Что значит, кто бы его спас? Он сросся со своим одиночеством, с силой, которую оно давало, с ответственностью за себя, которую не на кого переложить. И невольно приходится становится своей единственной надеждой, чтобы выполнить все, что пообещал себе и миру. Да и здесь, на острове, Хуа Чэн пробыл достаточно давно, чтобы точно знать одну вещь: он справится. Если слишком близко тьма, если сомнения уже вгрызаются в сердце, если отчаяние, шторм, если… Столько вариантов, и густое одиночество. Приходится ко всему привыкать. И все начинает получаться.              Хуа Чэн был в этом уверен.              — Нет, — Се Лянь покачал головой, чуть не задев подбородок затылком, — так не должно быть. Так не работает.       — Почему же? — Хуа Чэн хмыкнул.       — Самостоятельно можно перевязать рану или приготовить лекарство от горла. А с стихией так просто не совладаешь, — Се Лянь отстранился и важно вскинул в воздух указательный палец. Впрочем, с его уставшим лицом, тенями, легшими под сонные глаза, растрепанными волосами, торчащими во все стороны, выглядело это не так поучительно, как могло бы.       — И какой ответ ты хочешь услышать? — скептически уточнил Хуа Чэн.       — Честный, — Се Лянь уперся руками в песок и качнулся на месте, как неустойчивая игрушка. — Мне правда интересно.              Ответа у Хуа Чэна не было. Он слишком часто играл со смертью и судьбой, выставлял свою жизнь на стол и подбрасывал кости, надеясь, что хотя бы отчасти угадал правила предложенной игры. Почему-то всегда получалось. Он полагался на удачу и никогда даже не пытался понять, что заставляло его жить. Когда нет ни малейшего шанса и смысла снова поднимать голову и мешать колоду, разве не случай спасал его?              Хуа Чэн всегда считал именно так. И других объяснений даже не искал. Было тяжко, но все устраивало.              Се Лянь продолжал буравить его задумчивым взглядом, как грызун, готовящий зимнюю норку. Хуа Чэну казалось, что все его сознание крошится под напором сверкающих искренним любопытством глаз.              — Я, — начал он, отвечая на взгляд таким же, бессмысленно вопрошающим, и застыл, нужные слова, как всегда, пришли слишком невовремя и гораздо раньше понимания, — сам.              Хуа Чэн нахмурился. Впервые за долгое время то ли солгавший, то ли просто утаивший свое открытие, он был почти смущен. Почти напуган, но это точно не смог бы признать. Се Лянь, словно передразнивающее зеркало волны, нахмурился тоже. Ленивый ветер дернул за повязанный вокруг шеи шарф, и Хуа Чэн, сам не зная зачем, ухватился за этот край, осторожно закидывая его за плечо.              — Сам, значит, — задумчиво проговорил Се Лянь и потер щеку. — Если ты так в этом уверен… Я запомню.       Хуа Чэн вопросительно склонил голову.       — Это интересно, — Се Лянь пожал плечами и улыбнулся. — Обычно никто не может спасти себя сам. Но, значит, ты в самом деле удивительный.              Хуа Чэн спорить не стал. Может, в другой раз.              С моря поднимался ветер. Се Лянь, взбудораженный разговором, уже снова почти засыпал. И стоило возвращаться домой.              — Могу тебя понести, — хмыкнул Хуа Чэн, видя, как сморщилось лицо Се Ляня при виде гнилой лестницы и истоптанной ими за день тропинки. Однако он предсказуемо отказался. Полы белых одежд волочились по грязи и цеплялись за ветки.              Они поднялись на холм и двинулись к дому, прислушиваясь к нарастающему рокоту волн. Хуа Чэну казалось, что брызги даже долетают до них, касаются руки, подобно невесомому рукопожатию. Он сжал ладонь в кулак, потом снова расслабил и невольно усмехнулся.              В одном Се Лянь все же был неправ. Хуа Чэн никогда не был одинок. У него был он сам, этот остров, море и еще странная угловатая мечта, навязчивая, как голодная пчела. И этого вполне хватало. И хватит снова, если придется ждать. И если есть вещи, на которые он не вправе повлиять, то чем отчаянно смиряться, не лучше ли просто подстроить их под себя?              И если есть испытание, не лучше ли наслаждаться в его отсутствие так, будто завтра и вправду никогда не наступит?              — Се Лянь.       — М?       — Кто добежит до двери последним, тот на этой неделе убирает кухню!       Се Лянь успел только возмущенно ахнуть.              До дома оставалось каких-то два метра.