Коньки и запах глинтвейна

Юнги всегда плохо катался на коньках. Он это дело и не любил. Ведь что весёлого в неустойчивом скольжении по льду, в толпе неуклюжих детишек и опьяневших от морозного воздуха и глинтвейна подростков, каждый из которых представляет из себя смертельную опасность? В пять лет Юнги сломал на катке руку. В десять ему прилетело в челюсть шайбой от игравших на замерзшем пруду хоккеистов-любителей, а в двенадцать он едва не провалился под лёд. И каждый раз на каток его тащил один и тот же, ясный, как солнце, мальчишка. Вытирающий слёзы варежкой после очередной травмы, увязавшийся хвостиком с первого дня. И пока непонятно, как надолго. Тому мальчишке всё давалось легко… У него были худые ноги и длинные руки, с детства прямая осанка. И, как бонус, сверкающее очарованием личико. В шесть лет он пошёл на фигурное катание. Юнги смотрел на него со стороны с заточённой в гипсе рукой и со следами от слёз. Родители отругали за плохую оценку и едва не запретили пойти посмотреть на единственную светившую для Юнги звезду, к которой он мог, и, одновременно с этим, не мог прикоснуться. Горячо и страшно. Могут ли звёзды действительно падать на землю? Если да, то Чон Хосок — прямое тому доказательство. Хосоку всегда всё давалось легко. Каждое Рождество он получал самые лучшие подарки от Санты родителей за хорошие успехи в учёбе, победы в соревнованиях. И Юнги никогда не понимал, почему каждое утро Рождества, с самого детства, Хосок приносил ему тарелку с ещё тёплыми пряниками. А еще Юнги казалось, что время рядом с Хосоком летит непозволительно быстро. И это до скрежета зубов стало огорчать, потому что за каждую секунду рядом с ним Мину хотелось хвататься руками и ногами, чтобы никогда его не отпускать… Мечты у него были такие в детстве. Такими и остались, кажется, навечно. Юнги нравилось наблюдать за Хосоком. И даже не возникало в его душе зависти, хоть сам он учился так себе, попадал в драки и играл в баскетбол. Никакого изящества. Только пластырь поперёк носа, практически хрустальная от нехватки солнечного света кожа и молчаливый нрав. Зачем говорить, когда можно слушать Хосока? Ходить на соревнования по фигурному катанию, детским умом восхищаясь его мастерству. Позже, в подростковом возрасте, замечать, как отпадно сидит на теле Хосока сверкающий черный костюм для выступлений с глубокими вырезами на груди и спине. Хосок становился красивым, Юнги становился замкнутым. И эти два фактора всё усложнили. Но, кажется, только для Мина. Часто Юнги думал о том, что, наверное, Хосок его презирает. Может, дружит только для того, чтобы на его тусклом фоне сверкать ещё ярче. Мин часто гадал: почему, даже когда им по девятнадцать, и они даже не живут в том городке с замерзающим по зиме прудом, Хосок приходил к нему на утро Рождества с пряниками. А когда стал зарабатывать — и с подарками. Но в этом году всё иначе. Им по двадцать. Юнги стоит у пункта выдачи коньков, загипнотизированный страхом. Он глядит на переполненный людьми каток, и его душа замирает, пока Хосок берёт им коньки напрокат. На целый час. Юнги думает, что продержаться на льду хотя бы минуту будет уже победой. Потому что около лавки со сладостями и горячими напитками, запахом горячего вина, гирляндами, пустыми столиками Мин может чувствовать себя безопаснее. Но он обещал. Пообещал выйти на лёд ещё до того, как Хосок, ослепительный юноша с чернющими волосами и самым нежным в мире лицом, об этом попросил. Пообещал, ещё когда окончательно и бесповоротно влюбился. Им было тогда, кажется, по пятнадцать, а Хосоку начала нравится фигуристка из команды. И Юнги снова подумал: «А почему изящество не тянет к изяществу? Почему в мире так много контраста?» И сам Юнги, смешиваясь с белым и чистым, думает одновременно о том, как бы не запятнать хосокову невинность, и как сильно ему хочется себе этот кусочек яркого тёплого света.

***

— Надеюсь, я не прогадал с размером, — Юнги едва не поскальзывается на растоптанной слякоти, когда Хосок возникает перед ним с выглядывающими из-под шапки и шарфа розовыми щеками. Ему этот набор с оленями Юнги подарил. Хоть они не слишком подходили хосоковому стилю, он их надел. И это важно, поэтому Юнги наденет наконец-то коньки. Юнги не боится. Он просто в ужасе. Коньки ему протягивает трёхкратный чемпион Кореи по фигурному катанию, которого обещали взять в Олимпийскую сборную в следующем году. А ещё Юнги в ужасе, потому что Хосок сделал ему слишком… Нет, ну это ведь даже не подарок. Это полнейшая катастрофа. — Я буду держать тебя за руку, — подмигивает Чон и хватает руку Юнги ещё раньше, чем они успевают переобуться. Слишком всего много, но Юнги уже, кажется, готов опустошить себя полностью, ведь Хосока вечно было мало. И он заполнял, заполнял и заполнял выпотрошенное юнгиево сердце… Ноги дрожат от непривычных и давно забытых (пугающих) ощущений. Юнги весь красный, и шапка съехала ему на глаза. Но Хосок по-прежнему держит за руку, как и обещал. Фигуристу всё ещё стыдно, что он Юнги так ни разу и не поймал, когда тот падал на льду. Стыдно, что не отгородил от шайбы, не увёл в сторону от коварной, поросшей тоненьким льдом, проруби. Хосок вообще-то тоже в ужасе. Потому что есть столько, что он хочет сделать для Юнги! Ему всего, что есть на свете, не хватит, чтобы показать Юнги, как сильно он дорожит им. Но рука — в руке, смешные варежки с оленями, и им, кажется, больше ничего не нужно.

Хосок говорит Юнги, что тот справляется хорошо.

Он знает, что Мина нужно хвалить. Он хвалит его все время. Даже за то, какой кофе Юнги варит по утрам. Хвалит, когда смотрит на его результаты в учёбе, которые стали гораздо лучше. Хвалит, когда они (не к рождественскому контексту) занимаются тем, чем обычно занимаются влюблённые по уши люди. Потому что нельзя не хвалить Юнги за его красивый голос, перерождающийся из рыка в высокие стоны. За его не слишком гибкое, но податливое и одновременно прочное тело. За внимательные руки, которые могут сжимать или, наоборот, царапать. Хвалить Юнги Хосок любит хотя бы за то, что он есть. — Я отпускаю! — предупреждает Хосок, смеясь совсем тихонько. И оставляет незаметный поцелуй на холодной щеке, которая моментально вспыхивает огнём на месте прикосновения губ. Они мягкие, и всегда пахнут ванильным бальзамом, который Хосок и на Юнги намазывал, несмотря на протесты. — Не вздумай даже! — напряженно шипит Мин. Ему-то точно не до смеха. А когда Хосок ещё и целует, то и вовсе земля из-под ног уходит. Точнее сказать, лёд. Он ведь скользкий и это, блин, логично. Юнги чувствует себя не умеющей плавать мышью посреди огромного океана огней и улыбок. Он-то сам подвальный, ему темноты и тишины хватает с головой для комфортной жизни. Но Юнги встречается с Хосоком (кстати, уже два года), так что можно разок и выбраться в люди, подумать только, со своим парнем. Свиданий у них была уже куча. Хоть Юнги влюбился первым, клинья Хосок подбивал гораздо усерднее и дольше, игнорируя недовольное бурчание «зачем тебе это надо» и «пойди найди себе милую девушку и отцепись». Хосок не слепой, и ему не нужны никакие милые девушки. Ему нужен Юнги, который мило расставляет руки, балансируя на льду, мило пыхтит, и так же мило поглядывает на своего парня в поисках поддержки и безопасности. Хосок в какой-то момент смотрит на Юнги слишком долго. Он видит, как Мин увереннее перебирает ногами и почти не спотыкается. А сам Хосок стоит прям посреди катка, глупо улыбается, и выдыхаемый им пар путается в ресницах, заслоняя обзор. Кто бы подумал, что Хосок упадёт первым. Какой-то неуклюжий парень сбивает его и тут же встаёт, не заметив. И Хосоку даже плевать, что ему падать крайне нежелательно из профессиональных побуждений. Он, как хрустальная ваза, с которой Юнги вечно сдувает пылинки и которую полирует до блеска. Тяжёлое не носи, без шапки не ходи, суставы мазью помажь… Хосок либо старик, либо сокровище. Ему всегда неловко от того, что Юнги выбирает второй вариант, и нежно целует перед сном в обе щеки. А потом — в кончик носа, родинку над губой и ямки между длинными пальцами. Не такой уж Хосок красивый, не такой уж драгоценный. Он ради Юнги всегда так старался. И ему даже стало плевать на то, что думают другие, если это нравится его волшебному Мину.

***

— Смотри, Хоб-а! — хохочет Мин, улыбаясь пьяно и счастливо. — Я могу ехать задом! Катастрофа. Нет, Хосоку всегда нравилась задница Юнги. Но он сидит на льду, пытается что-то сказать, а его парень цепляется коньками за его ноги и падает этой самой прекрасной задницей чуть ли не на лицо Хосока. В воздухе застывает испуганный вздох. Юнги готовится к пополнению списка «Никогда не кататься на коньках», но вдруг приземляется, обхваченный за талию любимыми руками, на крепкие бёдра Хосока. — Я поймал? — будто не верит в происходящее Чон и сжимает руки покрепче, чтобы убедиться. — Поймал, — Юнги вздыхает с неприкрытым облегчением. И ему плевать, что они сверкают влюбленно, ярче гирлянд, посреди катка. — Я продержался полчаса, — улыбается Юнги. — Горжусь тобой! Ты такой молодец! — Хосок хвалит искренне, и они улыбаются. Юнги, кажется, делает это даже ярче Хосока, потому что он знает: через полчаса таких же неуклюжих попыток покататься они вернутся в свою, только их, и ничью больше, квартирку. — Я люблю тебя! Хосок внёс предоплату. И это катастрофическое для Юнги счастье. Он катастрофически быстро начинает любить коньки, Рождество, гирлянды… И уже точно влюбляется в Хосока безвозвратно. — Я люблю тебя. С Рождеством!

Потому что, в конце концов, каждая секунда рядом с Хосоком превращается в вечность, которую Юнги с радостью проведёт с ним.