В те дни, когда тебя не было

Дин не хотел признавать, что потерял счёт дням. Он не хотел признавать и то, что не помнил ни одного из них — все они слились в череду терпимых, плохих и охрененно плохих. Когда дни были терпимые, Дин почти получал наслаждение от ощущения долгожданного покоя и машинного масла на руках — хозяин местной автомастерской принял его, не задавая вопросов, лишь окинув пристальным взглядом, за что Дин был ему благодарен. Он мог потратить часы, копаясь в машинах, и эта монотонная работа, скрип железа и запах разгоряченной кожи напоминали ему свалку Бобби — это утешало и избавляло наконец от навязчивых идей, о которых он предпочёл бы забыть. Он мог даже провести вечер с Сэмом на диване за просмотром фильма с банкой пива в руках и держать мысли под контролем до тех пор, пока не ложился в постель. На мгновение он прикрывал глаза, зарываясь щекой в подушку, а затем чувствовал это. Пустоту. Пустота в его постели, которую не мог заполнить даже Чудо, с безмолвного разрешения Дина прижимавшийся к его боку по ночам, душила, разрывала его на части. С той же легкостью, что и адские псы годы назад. В полудрёме Дин прикасался ладонью к холодным простыням на другой половине кровати и, не чувствуя тепла чужого тела рядом, тихо рычал в подушку от бессилия. Он не знал, можно ли скучать по тому, чего никогда не имел, но он скучал. Так наступали плохие дни. В охрененно плохие Сэмми покупал в пекарне яблочный пирог в тщетной попытке вытащить его, бездумно пялящегося в стену, из пропахшей алкоголем комнаты. Неудивительно, что Дину не было дела до чисел на календаре, и плотный слой снега, покрывавший землю за порогом бункера, застал его врасплох. В ответ на его удивленный вздох Сэм, стоящий за его спиной, с мягкой усмешкой произнёс: — Между прочим, скоро Рождество, если ты не заметил. Дин нахмурился, словно это могло значить хоть что-то, а потом пожал плечами, вернувшись внутрь за курткой, которая была едва ли теплее предыдущей, отмахиваясь от рассерженного бормотания младшего брата. Планы Дина на Рождество не были грандиозными. Не то чтобы они вообще были. Чем больше он смотрел на красочные украшения в витринах магазинов и гирлянды, опоясывавшие светом крыши, тем лучше представлял, как именно проведет эти часы — и он надеялся, что сможет заставить Сэма пойти на уличные празднования, чтобы остаться в бункере в одиночестве на ночь. Его планы даже отчасти не напоминали рождественские, потому что Дину было глубоко плевать на Рождество, особенно теперь, когда тот, в чью честь люди проводили мессы, наверное, Дин надеялся, подыхал в подворотне, запертый в человеческом теле. Дин в свою очередь хотел запереться в комнате в компании бутылки коньяка и, возможно, тревожно копошащегося и скулящего под дверью Чуда, позволив ему привалиться к ногам. Так он мог бы зарыться трясущимися пальцами в тёплую густую шерсть, чтобы успокоить и пса, и своё сердце, и держать у уха динамик телефона, закрыв глаза. Дин был рад, что когда-то у него хватило ума не удалять с голосовой почты сообщения Каса. Жаль, ему не хватило ума на многое другое, но он просто… Чёрт, он просто хотел услышать его голос, ясно? Ещё раз. Никто не мог винить его за желание напиться под мягкое, трепетное «Здравствуй, Дин» с надеждой больше не проснуться утром. Он знал, что это эгоистично — думать об этом, даже во время завтрака с Сэмом, смотря ему в глаза, особенно теперь, когда они прошли через Апокалипсис, выжили в схватке с Богом и отчаянно пытались привнести спокойствие в их жизнь. Они называли бункер домом и составляли список продуктов перед походом в супермаркет, и иногда, когда Дин чувствовал в себе отголосок сил, они планировали выходные, которые у них теперь были. Они учились, постепенно, шаг за шагом, жить без охоты, без чертовщины, пытающейся убить их каждый день, без ангелов, без одного-единственного, и, проклятье, Дин справился бы с этим, будь он рядом, он бы смог, он знает это. В прошлом он только и мечтал о том, что имел сейчас, молча, пока тянущая к земле фигура Джона Винчестера, даже после его смерти, следовала за ним по пятам, не давая вдохнуть. Возможно, Дин из прошлого презрительно посмеялся бы над ним нынешним, над его беспомощностью, над тем, каким сломленным и нуждающимся он стал. Но в этом и была проблема — Дин из прошлого не знал Божьего ангела по имени Кастиэль и никогда в нём не нуждался, он слепо и трусливо нуждался только в отцовском одобрении, не в силах избавиться от груза ответственности — был ли у него хоть один хороший день до встречи с тем, кто вытащил его из Ада и освободил его душу? Оглядываясь назад, Дин осознал, что мог позволить себе побыть эгоистом и уподобиться своему желанию: выпивка, хоть какое-то напоминание о Касе, кроме кошмаров, из-за которых он с воплями и рыданиями просыпался по ночам — благо стены были слишком толстые, чтобы разбудить Сэма — и, возможно, кусок яблочного пирога с корицей казались отличным способом скоротать сочельник. И всё бы шло по плану, всё было бы относительно терпимо, с голосом Каса над ухом, но Сэм настоял на полноценном празднике. Он сделал это двадцать третьего декабря за завтраком, так же, как и всегда, когда пытался добиться своего — с той долей настойчивости, чтобы не спугнуть Дина, и с той долей жалости, чтобы его разжалобить. Его глаза блестели, как у побитого, брошенного щенка, и, глядя на него, Дин вдруг увидел причину, по которой он всё ещё вставал с постели утром, а не сворачивался там скорбящим ошмётком человека, которым когда-то был. — Мы наконец покончили со всем, Дин. Мы заслужили нормальное Рождество. Пожалуйста. Дин знал, что Сэм уже наверняка наперед прогадал все его действия, он всегда был умным мальчиком, и просто не хотел оставлять его одного, и надлом в его обеспокоенном голосе, едва заметный, но не для Дина, всё же заставил его кивнуть. Приготовить индейку и гоголь-моголь? Поставить в бункере ёлку? Дин никогда не мог отказать ему ни в чём, особенно в том, чего им никогда не хватало, когда они были детьми. Он согласился на автомате, просто чтобы увидеть, как губы Сэма дрогнут в несмелой благодарной улыбке. Сам он улыбнулся так, будто ему дали под дых. Наблюдая за засуетившимся Сэмом, он убедил себя — устроить им человеческое Рождество, с дурацкими подарками и просмотром любимых Сэмом рождественских мелодрам не было плохой идеей. Пускай если он и чувствовал себя некомфортно под вездесущим взглядом брата, чего никогда не случалось раньше, он не мог проводить всё время в запертой комнате, оплакивая Каса, — Сэму всё ещё была нужна его поддержка и его присутствие в своей жизни, а это всегда определяло жизнь его собственную, и Дин сдался, позволив рутине подхватить его. За немногое оставшееся время Сэм старался изо всех сил: он купил ёлку и гирлянду, поставил в духовку индейку под чутким руководством старшего брата, который зарёкся больше не оставлять его наедине с кухней, и бубнил под нос что-то, отдалённо напоминающее песни Синатры. Его взгляд и движения рук, когда он выбирал пыльные ёлочные игрушки из старой, потрёпанной коробки, которую Дин случайно нашёл пылившейся в одном из шкафов ещё несколько месяцев назад, лучились энтузиазмом, просыпающимся в нём каждое Рождество, если они даже и не отмечали его до этого, и Дин почти завидовал ему, потому что сам он едва ли чувствовал что-то подобное. В своих руках он держал ангела, обычное украшение на верхушку ёлки — всё, что он купил, помимо пирога и эксклюзивного издания какой-то древней книги для Сэма. Белые одеяния, тёмные волосы и золотистые крылья, покрытые блёстками. Дин стоял перед витриной так долго, что почти продрог до костей, пока продавец раздражённо не спросила, собирается ли он зайти внутрь. Он помнил, что трижды пытался сказать: «Я хочу купить ангела», пока в конце концов просто не указал рукой на игрушку. Рука дрожала. — Ты дотягиваешься? Дин вздрогнул и обернулся, поднимая брови в недоумении, и Сэм, стоящий на лестнице и пытающийся обернуть вокруг перил гирлянду, улыбнулся ему: — До верхушки дотягиваешься? Или мне тебе помочь? В другой раз Дин бы громко фыркнул и отпустил очередной комментарий по поводу нечеловечески высокого роста брата, и, возможно, их обоих повеселило бы это, но теперь он только повёл плечами в неуверенном жесте и вновь уставился на игрушку, отстранённо рассматривая её. Пластик в его руке нагрелся, а нарисованное выражение на кукольном лице сияло детским добродушием, и Дин, может, хотел бы посмеяться над тем, как далеко представление обычных людей о Божьих посланниках от их настоящего облика, но смешок застыл в горле горечью. — Всё путём, Сэмми, мы успеем до полуночи, — откликнулся он наконец, — собственный голос звучал слабо даже для него — но он только сжал зубы. Если Сэм и заметил, как ожесточённо он трёт пальцами глаза и переводит дыхание, то сказал только тихое: — Хорошо. Чудо оживлённо закрутился у Дина под ногами, когда тот шагнул ближе к ёлке, но Дин едва заметил пса и не почувствовал в себе сил потрепать его в успокаивающем жесте по шее: редкая жестокость, которую он вернёт чрезмерной лаской позже, — он приподнялся, чтобы достать до верхушки, протянул руку, и в это мгновение они с Сэмом синхронно вздрогнули от звука, который меньше всего ожидали услышать что сейчас, что когда-либо ещё. В оглушающей тишине бункера раздался стук в дверь. Постучали дважды, и Дин инстинктивно дёрнулся, напрягшись. Он оглянулся на замершую фигуру брата, нелепо держащего в руках гирлянду, но прищуренным, встревоженным взглядом обводившего комнату в поисках оружия. Может, они больше не ездили на охоту, но это не значило, что они полностью отказались от мер предосторожности — чёрт, как бы они ни хотели избавиться от этого, нельзя было просто вытравить из жизни то, чем они являлись дольше, чем помнили себя, пока их имена всё ещё значились на первом месте в списке желанных жертв любой нечисти штатов. Дробовик висел на стене, словно в насмешку над каждой порядочной американской семьей, а нож холодил своим лезвием голень Дина и его раскалённые до предела нервы, как делал до этого пистолет, лежащий под подушкой, пока Сэм не спрятал его чёрт знает куда в его самый первый плохой день. Они держали запасы соли в каждой комнате, и ровная дорожка неизменно была рассыпана у порога, но было ли этого достаточно? Из раздумий Дина вывел раздавшийся снова стук. Короткий и деликатный, будто стоящий по ту сторону точно знал, что Винчестеры слышали его. Что-то в этом стуке было отчасти знакомым, но Дин, слишком растерянный, чтобы вспомнить, чертыхнулся. С тех пор, как они победили Чака, он был рад, что они не ходили на охоту, иначе его нестабильность и рассеянность в конце концов так или иначе сыграли бы с ним злую шутку. Взвесив все «за», нахмурившись, он кивнул Сэму, который приблизился к двери и нерешительно схватился за ручку. Мгновение, когда Сэм открыл дверь, текло издевательски медленно, но в один момент Дин отшатнулся, ангел выпал из его руки, глухо разбиваясь об пол, и Чудо испуганно заскулил, отбежав в сторону — в этот момент Дину было абсолютно плевать. — Какого... Джек? — ошеломленно пробормотал Сэм. В ушах звенело. Джек действительно стоял там, на пороге, в своей любимой джинсовой куртке, рукава которой он одёрнул с виноватой улыбкой, и поднял руку в том же движении, в котором прощался с ними на пустынной дороге, отказываясь ехать домой, — и в этом жесте было столько трогательной человеческой нервозности, что никто бы никогда не подумал, что этот взъерошенный ребёнок мог быть Богом. Он слабо произнёс: — Это правда мы, можете проверить. И прежде, чем Сэм недоуменно переспросил: «Мы?», Джек отступил в сторону, но Дин уже знал, с болезненной, выкрученной наизнанку надеждой, кого увидит. Оторвав взгляд от Джека, Сэм шумно вдохнул, и Дин поблагодарил кого угодно за то, что не он открыл дверь, иначе изломанное тело украсило бы кровью ступеньки лестницы, перилам которой Сэм так старательно придавал праздничный вид. Его колени дрожали так сильно, что он схватился рукой за край стола, не чувствуя пальцев от напряжения, сковавшего тело, чтобы не рухнуть вниз, и это стало его единственной опорой. Бессвязные, беспорядочные мысли, гулко заметавшиеся по черепной коробке, вызвали тошноту; Дин знал, что должен думать о святой воде и серебряных пулях, о соли и о том, что, скорее всего, это просто один из тех снов, после которых Сэм и отобрал у него пистолет, крича на него так, что, кажется, дрожали стены, когда он нашёл его, прижимающего ледяное дуло к подбородку, потому что сознание сыграло с ним злую шутку. И теперь всё, на что он был способен – это бездумно повторять омертвевшими губами: — Кас? Кас. Кас стоял прямо за спиной Джека, и Дин почти ужаснулся тому, насколько обыденно он выглядел — без крови, без искажённой ошеломляющем счастьем и скорбью улыбки, такой же, как всегда, в своём дурацком плаще и с выражением полной растерянности на лице, будто он никогда не покидал их. Он сжимал руки в кулаки, и, когда его мечущийся взгляд широко распахнутых глаз почти равнодушно скользнул по Сэму и остановился на Дине, он побледнел, размыкая губы. Дин не слышал голоса, но увидел, как они говорят «Дин», увидел излом его бровей и обеспокоенный взгляд, совсем не такой, как в последний раз, когда он касался метки на плече и говорил: «Прощай». Дин поражённо уставился на него — боль, пронзившая сердце, была сильнее той, что Дин чувствовал, когда Билли держала его жизнь в руке, безжалостно впиваясь в неё ногтями и заставляя задыхаться на грани помрачения. Сквозь толщу воды до Дина донеслось, как Джек неловко кашлянул и улыбнулся уголком губ: — Создание нового Рая отнимает действительно много времени. Кас хотел, чтобы мы всё довели до конца, прежде чем вернуться. Он очень мне помог. Дин, словно незнакомец, наблюдал за тем, как они переступают порог, как Сэм резко притягивает смущённого Джека в крепкое объятие, и не мог заставить себя дышать. На первый взгляд Джек не выглядел иначе, и Дин усилием воли заставил себя удостоить его и вторым, чтобы не прикипеть мутными от слёз глазами к бежевым складкам плаща. Джек почти не сутулился, и во всём его теле кипела безмолвная, почти неуловимая уверенность, которой Дин никогда, по собственной же вине, не наблюдал раньше в его сведённых плечах. Было бы странно, будь всё иначе теперь, он был Господом, он должен был стереть Дина в порошок одним щелчком пальцев, а не тащить за собой груз его бессмысленного гнева и ненависти, которую он не заслуживал. Но Кас… Кас же выглядел не устало. Он выглядел измученно. Появляясь в бункере раньше, он расслаблялся, расправляя плечи, и на его лице открыто и ласково сияло умиротворение и тихая радость, даже если он хранил молчание, но теперь его взгляд был устремлен в пол, а руки пробивало мелкой дрожью. Возможно, это был просто побочный эффект его нахождения рядом с Дином, его личное ангельское проклятие — страдать из-за отравляющего всё вокруг человека, даже тогда, когда сам Дин беспомощно стоял у осколков игрушечного ангела, которым он хотел украсить рождественскую ёлку, и не делал ничего. Медленно, как кусочки мозаики, под кожей Дина, отдаваясь болью под рёбрами, создавалось впечатление, будто у всех вокруг жизнь шла своим ходом, неуверенным и настороженным. У Джека, Каса и даже Сэма. У всех, кроме него — будто Дин застыл во времени, нелепой тенью человека, в бесконечной скорби и череде отражений в зеркалах тех, кого он никогда не увидит наяву и не прекратит видеть в своих кошмарах. Сэм и Джек говорили о чём-то, спускаясь по лестнице: Дин слышал их, но не мог понять ни единого слова — Кас шёл позади, и это отрезвило Дина, словно пощечина. Кас был здесь. — Ты жив, — прохрипел Дин, сдавленным, непослушным голосом, и все замерли. Взгляд голубых глаз вновь взметнулся к нему, болезненный и потухший, и Дин почувствовал, как всё внутри похолодело. Он не видел, но чувствовал слабую улыбку Сэма, его беззвучный выдох облегчения, затопившего до краёв, но ему не было дела, не теперь. — Джек вытащил меня из Пустоты и… От голоса Каса, близкого и настоящего, Дин едва не взвыл. — Ты жив. То, как он произнёс это, заставило ангела на выдохе ответить ломкое, тихое: — Дин. Его швырнуло к Касу в то же мгновение. Он бросился к нему на дрожащих ногах, и в голове промелькнул страх, что он не успеет и рухнет на колени, так и не коснувшись его, умерев от сковавшей тело боли, но Кас встретил его на полпути — он поддался вперёд, ошеломлённый и распадающийся на части, и Дин подхватил его, цепляясь трясущимися пальцами за плечи, скрытые под плащом, вплавляя в себя. Ангел под его руками загнанно вздрагивал — Дин ощущал дрожь его ладоней, ложащихся ему на лопатки в несмелом касании, словно он вновь учился объятиям, и Дин направил его, запуская руку в тёмные растрёпанные волосы и лаская кончиками пальцев ледяную кожу шеи под воротом рубашки. Это не было объятием, это была хватка. Мёртвая. — Вот так, приятель, — прошептал Дин мягко, — он понятия не имел, как у него хватило сил на эти слова — но Кас расслабился под его прикосновениями, вжимаясь подбородком в изгиб плеча, и Дин закрыл глаза, прижимаясь мокрой щекой к его макушке, — всё хорошо, всё в порядке. Он бездумно повторял это снова и снова, сорвавшимся голосом, и не знал, кого из них он успокаивал, но они оба нуждались в этих словах, и впервые за всё то время, что Дин провёл, убеждая в их правдивости Сэма, он ощутил, что так и было — не плохо и даже не терпимо, а в порядке. Он мог держать Каса в своих руках часами, и, Господи, он не был против, он хотел этого, но резкий, противный звук кухонного таймера вернул его в реальность, и он столкнулся взглядом с виновато улыбающимся Сэмом: — Эм, индейка, и… — Да, — пробормотал Дин разочарованно, — Рождество, я помню. Кас отстранился от него, пряча подавленный взгляд в наклоне головы, но Дин не простил бы себе, если бы позволил ему отойти от себя хотя бы на шаг, он сжал его пальцы в своих, ловя на шее рваный выдох. — Просто дайте нам пару минут, хорошо? — Сэм поспешно кивнул, и Дин нахмурился, повернувшись к растерянному Джеку, — боковым зрением он видел, как брат настороженно дёрнулся, словно Дин готовился прогнать Джека или сделать что похуже, и, чёрт, дыхание перехватило от этого осознания, но он справился с собой и сказал, как он надеялся, строгим тоном: — А ты не смей больше растворяться в воздухе и бросать нас, будто мы тебе никто, ясно? Может, ты и Бог теперь, но прежде всего ты наш ребёнок, ты понял? Джек, скованный и потупивший взгляд при звуке голоса Дина, сцепивший руки в замок, расцвел на глазах, и Дина окатило глубоким чувством вины, которая на самом деле никогда не исчезала и следовала за ним по пятам, напоминая обо всех ошибках, совершенных им в отношении мальчика, глядящего на него теперь искрящимся детским взглядом, полным той любви, которой Дин точно не заслуживал. Джек выпрямился и пресёк его отчаяние ослепительной улыбкой, такой широкой, что, у него, наверняка, заболели щёки, и склонил голову набок — щемящий жест, без сомнений унаследованный у его любимого отца. Дин не мог не улыбнуться ему в ответ. Он всё ещё держал Каса за руку на пути в свою спальню, и ощущение тёплой кожи под пальцами было, скорее, привилегией, которую Дин позволил себе, чтобы быть точно уверенным в том, что не сходит с ума. Он боялся оглянуться и понять, что всё это лишь жестокая иллюзия его запертого в муках, пропитого разума, но загривком он чувствовал тихое дыхание. В нём не было смысла, Дин знал, но его затопило благодарностью, когда он понял, ради чего Кас это делал. Когда за ними не осталось ничего, кроме закрытой двери и пространства, в котором Дин метался изо дня в день, желая вернуться в прошлое хотя бы на один день, он задохнулся от чувств, которые не мог выразить словами. Он хотел сказать так много, но гнев, который должен был сотрясать его тело, злость на себя, которую он не мог обуздать, пока она медленно отравляла его жизнь и жизни дорогих ему людей, испарились без следа, и он почувствовал только давящую, ледяную пустоту в груди. — Ты не пришёл ни разу. И, чёрт, это прозвучало так обвиняюще, что Кас поражённо отшатнулся, — но Дин не позволил ему, он только крепче обхватил его руку, не давая вырваться. Уязвимость чужого взгляда, принадлежащего раненому зверю, загнанному в ловушку, а не равнодушному воину, которым он когда-то был, заставила Дина почувствовать тошноту. — Я, — Кастиэль сглотнул и отвёл глаза, на грани слышимости произнеся, — я не думал, что… Дин провёл слишком много бессонных ночей, проклиная себя, чтобы не знать, что именно Кас пытался сказать сейчас — он не думал, что нужен здесь. Им с Сэмом. Ему. В какой-то момент прошлого Дин стал настолько недосягаем для его благодати, что не смог доказать обратное — было ли этим моментом рождение Джека, смерть Мэри или очередная смерть члена их семьи во имя спасения братьев Винчестер, добавляя в копилку вины чужую загубленную ими жизнь, — это уже вряд ли имело значение. Дин желал походить на отца сколько себя помнил, но теперь, когда он остался наедине с его неиссякаемой разрушительной яростью, не позволяя подпустить кого-то к себе ближе, чем нужно, он чувствовал отвращение. У него, наконец, был шанс всё исправить и этот самый шанс стоял прямо перед ним, убеждающий себя, что он здесь не нужен — ангел возрастом в шесть тысяч лет, который видел, как создаются и погибают миры, который сражался на стороне небесного воинства и не понимал людей, был непоколебимо уверен в том, что душа Дина Винчестера стоила того, чтобы пожертвовать ради него всем. — Почему ты всегда решаешь за меня? — процедил Дин, нахмурившись, и Кас непонимающе встретил его взгляд, — почему ты думаешь, что без тебя мне будет лучше? Кто сказал тебе это? — Ты, — Кас вздохнул, упрямо поджимая губы, — не словами, но я понял, я научился человеческому общению, что бы ты ни думал. Я не злюсь на тебя, Дин. Конечно, не злишься, — подумал Дин с болезненной нежностью, потому что Кастиэль был большим человеком, чем он сам, чем Сэмми, чем сам Господь, когда создавал Вселенную. Дин до сих пор не понимал, как мог заслужить его. — И я ненавижу себя за то, что дал тебе повод так думать. Ненависть к себе стала перманентным состоянием так давно, что Дин даже не пытался бороться с ней, он принял её как данность годы назад, но Кас задушено нахмурился, и во мраке комнаты его глаза вспыхнули ярким отсветом боли: — Но ты не должен ненавидеть себя за правду. — Это не правда, Кас. Кас неверяще качнул головой, вновь безуспешно стараясь освободиться из крепкой хватки Дина на своих запястьях, — он мог сделать это, не прилагая усилий, вывихнуть Дину руку и раздробить кости — Дин бы позволил ему, он бы сам попросил об этом, — но по лицу Каса рябью прошло выражение глубокого испуга и растерянности, словно он на мгновение опять стал тем самым ангелом, вызволившим Дина из Ада и впервые испытавшим сомнения в собственной вере. — Ты слышал молитвы? — спросил Дин тихо, но озадаченный, почти виноватый изгиб губ Каса подсказал ему ответ, и он прикрыл глаза, вспоминая каждое потраченное мгновение безысходности и ужаса в осознании, что никто не ответит ему. — В Пустоте, — сердце Дина на мгновение замерло между ударами, когда пальцы Каса дрогнули, неосторожно коснувшись его кожи, словно электрический разряд, — я не слышал ничего. И, когда я был спасён, голосов, криков мучеников было так много, что я едва выдержал это. Я сожалею, Дин, но я не слышал тебя. — Я понимаю, — пробормотал он, шагнув вперёд, но Кас поднял на него тяжёлый взгляд, пригвождая к месту: — Мне не нужна твоя жертва, — оборвал он твёрдо, и Дин не знал, что разрушает его изнутри сильнее — желание разрыдаться от абсурдности слов Каса или его собственная непоколебимая уверенность в них, — то, что я сказал тебе тогда, было самым счастливым моментом в моей жизни, смысл был не в том, чтобы услышать ответ, ты не должен… — Кас, я молился тебе, — перебил его Дин, задохнувшись, — я умолял тебя вернуться. Каждый чёртов день. Я молился о том, чтобы увидеть тебя снова, хотя бы на одно мгновение, и сказать, что я люблю тебя. Кас снова отпрянул, но Дин удержал его на месте, не отводя взгляд от его глаз. В них застыла бесконечная боль, от силы которой Дина сотрясала дрожь, но он научился сосуществовать с ней после его смерти и смотреть прямо в её нутро в зеркальном отражении — она гнездилось на дне его собственных глаз. — Я был трусом, — признался он, и слова легли на его губы так же легко, как когда он рыдал Сэму в плечо, повторяя это в пьяном бреду, — ты знаешь меня, ты знаешь, что я никогда не смог бы решиться, но в единственный раз, когда я был готов, тебя уже не было рядом, потому что ты в очередной раз отдал за меня жизнь. Говорить это в лицо потрясенного Каса было похоже на исповедь, и Дина вдруг захлестнул ослепляющий ужас отчаяния, с которым он пытался бороться, лёжа в пустой постели на смятых простынях, забываясь в тоске и оборванных сновидениях. Что-то похожее на хрупкое доверие промелькнуло в его глазах, и Дин беспомощно ухватился за него. — Скажи, что будешь здесь, когда я проснусь, — умоляюще прохрипел он, и губы Каса дрогнули, — пообещай мне или, клянусь, я не сомкну глаз ни этой ночью, ни следующей, если это поможет мне удержать тебя. В этом была их проблема — Дин убивал вампиров, призраков и демонов. Он усмехался смерти в лицо годами и уничтожал чудовищ, но он никогда не мог побороть тех, что сидели внутри него — он никогда не мог попросить Каса остаться, потому что боялся в конечном итоге оказаться в одиночестве, сломленным и запертым внутри себя наедине с самым отвратительным монстром на своей памяти — с самим собой. Привязанность к Касу, которую он душил из раза в раз, не уничтожала его, она поддерживала в нём слабый отблеск жизни. Дин был обязан ему всем. И пусть у него уже никогда не получится искупить эту вину, но у него, Господи, у него по крайней мере есть шанс исправить свою ошибку, и никогда он не хотел ничего сильнее. Прошло столько лет, столько их разговоров осталось позади, но они так и не научились говорить друг с другом честно. Им придётся привыкнуть, через боль — и это казалось самым незначительным, что могло только быть: в конце концов Дин был уверен, что уже ничего не причинит ему большую. Боль была везде: осела на его надтреснутом, почти сердитом голосе и тенью отразилась на лице Каса — в его распахнутых глазах. — Тебе не нужно удерживать меня, — наконец прошептал он, — я обещаю. В его словах было всё. И Дин отступил, прикрывая глаза, — что ж, он мог выплакаться в любой другой день. Они так и не расцепили рук, и Кастиэль поддался ближе, ведомый его шагами, словно привязанный. Он ничего не говорил больше, но Дин знал, что он счастлив, и ответственность за это он был готов нести до скончания времён. Нарастающий звон, вибрация воздуха вокруг заставила его озадаченно вскинуть голову, в инстинктивном жесте напрягшись, но Кас поспешно забормотал, переплетая их пальцы, и Дин пораженно замер под давящим ощущением покоя от этого прикосновения — он так давно не мог вспомнить, что такое покой: — Это Джек. Он… Его энергия. Окружающий мир отражает его чувства. Дин схватился за дверной косяк со слабой улыбкой на губах: — Что он чувствует? — Безусловную любовь. К своей семье. К тебе. Дин чувствовал то же самое — что-то внутри него оборвалось в один миг, резко, болезненно и прекрасно, и они с Касом взглянули друг на друга. Невысказанные слова тлели между ними, но в это мгновение всё было так ясно и просто, что кружилась голова. — Хорошо. Кастиэль повёл плечами, прислушиваясь к чему-то наверху, и покосился на дверь — Дин с жадностью утопающего ловил каждое его движение: — Нам стоит вернуться? — Мы должны, иначе Сэмми будет ворчать всю ночь. — Тогда?.. — Веди меня, — ответил Дин, встречая его взгляд, — и не смей отпускать мою руку.