Феномен

      Старое видео на экране рабочего компьютера только немного подрагивает и противно режет глаза ужасным качеством; растирая кожу под глазами, Чанбин бездумно двигает мышкой время от времени, проверяя, не зависло ли чего. Курсор в ответ исправно движется вперёд, и, слишком медленно для половины второго ночи, отсчитывает секунды до конца записи, которая могла бы стать настоящей сенсацией в научном сообществе, изменить человеческое представление о мире, навсегда изменить историю и… Чанбин отчаянно зевает.       В какой-то момент начинает казаться, что он просто сходит с ума.       Парализованный известный учёный на экране компьютера сидит и иногда почти неразличимо моргает. Чанбин угрюмо моргает ему в ответ.       В принципе, он-то на большее и не рассчитывал, если честно, это Чан почему-то от полученных из Кембриджа частично испорченных видеоматериалов прыгал от восторга и почти на коленях умолял помочь восстановить повреждённые файлы. И всё чтобы: снова то же изображение — огромный растянутый на стенах Кембриджского университета баннер, тишина и гляделки с уже умершим человеком. На шестнадцатой минуте кажется, что Чанбин просто оказался на той-самой необъяснимой по своей отбитости стороне ютюба, и ко всему букету чувств добавляется ещё и мерзость от самого себя.       Курсор медленно отсчитывает восемнадцатую минуту самого статичного видео в жизни Чанбина.       Зевок больно прорывается наружу, и горло дерёт так, что выступают слёзы, и на секунду видео расплывается настолько, что можно различить только белое пятно баннера с приветствием и жёлтый деревянный пол.       Наверное, сказал бы Чанбин чуть позднее, эта секунда была последней спокойной в его жизни.

***

      Кажется, всё началось с Чана.       Сколько Чанбин работал в институте, столько Чан без умолку болтал о теории вероятности, искажениях пространства и новых возможных ракетных конструкциях; таскал свои записи и, окрылённый очередным недавно опубликованным исследованием, со сверкающими глазами однажды начал доказывать Чанбину, что в теории перемещения во времени возможны при определённых условиях, отсылаясь на такие дебри теории относительности и квантовой физики, что Чанбин пару минут просто сидел с открытым ртом. Вроде бы, этот разговор начался также случайно, как и все до этого — посреди обсуждения какого-нибудь сломанного кулера на третьем этаже, но Чанбин запомнил точно, что закончился он почти что грандиозно: они вдвоём закрылись в одной из лабораторий и застряли там на три часа.       Чан всегда звучал очень правдоподобно и уверенно, и Чанбину тогда очень ясно подумалось, что будь у того все ресурсы мира, он бы правда пыхтел, не спал, может, немножко бы сошёл с ума, но рано или поздно слепил бы механизм, который в простонародье назвали бы «машиной времени» и который действительно перевернул человеческое представление о времени и пространстве. Чан выводил формулы, цитировал доклады каких-то европейских учёных, кажется, забывал дышать, когда вырисовывал одну из гипотез на старой меловой доске. Чанбин слушал. В голове всё равно почему-то не складывалось что-то, как будто в огромный паззл насильно вставили не ту деталь, и это больным местом чесалось где-то в районе затылка, пока Чанбин заново переписывал и перерешивал собственные уравнения. Казалось, как будто он плывёт по центру Тихого океана, и вокруг — ни берега, ни рыб, ни коралловых рифов, и только один Чанбин застрял в ледяной бесконечной воде с кучей формул и без единой идеи. Он отвечал Чану что да, конечно, перемещаться во времени можно, и они это делают прямо сейчас — с каждой новой секундой путешествуют в будущее; и в этом, кажется, был смысл. Он разрисовывал — залезал в космоинженерию, наспех чертил гипотетическую высокоскоростную ракету, пассажиры которой теоретически могли ускорить время и отправиться ещё дальше в будущее; и в этом, пусть немного меньше, но смысл тоже был. Гипотетическая ракета в реальности казалась пока ещё более невозможной, и Чан, выхватывая мел у Чанбина из рук рассказывал, как с помощью света в теории можно искривить пространство, и голова шла кругом у обоих, пока Сана, сбежавшая из своей генной инженерии на перерыве, не показала им на разбитом экране своего телефона статью про Стивена Хокинга.       Чан с названия хохотнул и пробормотал что-то про то, что да, всё гениальное, оказывается, просто. Чанбин не мог не согласиться, когда читал, как Хокинг, кажется, на спор и не очень серьёзно даже разослал приглашения на вечеринку для путешественников во времени через день после самой вечеринки. Никто, ожидаемо, не пришёл, и Сана довольно убрала телефон у них из-под носов и потрепала Чана по волосам.       Чанбин благополучно забыл о статье, наверное, спустя недели две. Но тогда шуточное решение учёного поставило какую-то невидимую точку в их с Чаном споре и о перемещениях во времени они больше даже как-то не вспоминали, всё забылось очень просто и легко, потому что потом Чан серьёзно предложил вместе заняться теорией Янга — Миллса, и обсуждать вдвоём вполне реальную задачу тысячелетия было немного, но всё-таки интересней.       Пока Чан не попросил какого-то своего друга из Англии доставить им в Сеул все диски с уже полузабытой Чанбином вечеринки. И Чанбин, больше даже по упрямости и уверенности в собственной правоте, не согласился спасти какой-то абсолютно убитый диск из присланных материалов.       Пока на пиксельном от старости видео не появилось ещё две фигуры.

***

      Первое, о чём устало думает Чанбин в этот момент — что Чан с ума сойдёт от радости, и ему, наверное, о находке пока говорить не стоит. Он сидит с этой мыслью где-то минуту, и даже хвалит себя за то, как умно и вовремя вспомнил о друге. Два небольших силуэта на экране непривычно для статичной картинки мельтешат, лопается шарик и немного съезжает баннер. Чанбин по привычке смотрит в глаза учёного и ему кажется, что сидят они по разные стороны экрана совершенно одинаково. Может, эти двое вообще просто случайно зашли, — думает Чанбин потом. Гуляли по дворам и заглянули в Кембриджский институт - с кем не бывает, верно?       Фигурки на видео продолжают шевелиться, и Чанбин отказывается предполагать, что эти люди там в принципе делают, и почему никто их не выгоняет, потому что потом въевшуюся в подсознание комнату заслоняет белый лист бумаги. Иероглифы — совершенно точно родной корейский хангыль, написаны аккуратно и немного по-детски, как будто по школьным прописям. Чанбин машинально читает.       «Со Чанбин, давай встретимся?»       На этом Чанбин просто медленно выключает рабочий ноутбук, так же медленно захлопывает его крышку и аккуратно, как будто игровой персонаж какой-нибудь консольной игры, складывает вещи в рюкзак. Хватит с него всяких дисков и видео на сегодня, наверное. И нужно поспать.       Утром отформатированное видео всё ещё на месте, и Чанбин, так и заснувший в рабочей одежде, лихорадочно перематывает запись ещё раз. И ещё.       У поднёсшего бумагу к камере высветленные волосы и забавные белые спортивки. Чанбину даже удаётся немного улучшить качество видео, и он тупо разглядывает знакомые азиатские лица пришедших — они, кажется, его ровесники: один в этих спортивках и с бумажкой, второй в джинсах и куртке, как будто они правда забрели в институт совсем случайно. Чанбин вычисляет: парни появились из ниоткуда, просто в один момент они оказываются в комнате, словно были там всё время, у них нет ни огромной теоретической машины, ни ракеты — кажется, как будто их вставили на монтаже, только вот один из них действительно разговаривает с Хокингом и неловко лопает один из шариков.       А ещё утром остаётся эта надпись в самом конце.       «Со Чанбин, давай встретимся?»       А потом время — сегодня. И адрес — Чанбин проверяет несколько раз — адрес его собственного дома.       В один момент Чанбин сам не понимает, как умудряется так спокойно ехать на лифте и выходить из подъезда. Перед глазами только парень в белом с видео — если это всё правда, то он действительно знал, что Чанбин будет смотреть видео один, знал, что досмотрит он всё только утром сегодня, но всё мешалось в голове в одну большую и невкусную кашу, иероглифы на объявлении в лифте мешались с физическими формулами, а в голове эхом отдавался голос Чана, который почему-то повторял фразу «время есть». Чанбин щиплет себя несколько раз, и руке действительно больно, но всё равно кажется, что идёт он в душном вязком дурмане. Машинально он бредёт к новой детской площадке, и глаза режет от яркого весеннего солнца.       — Привет, — говорит парень-в-белом, пока Чанбин отчаянно моргает и пытается прогнать видение: вот на качелях качается тот тощий с видео, который лопнул шарик, а перед глазами мельтешат белые спортивки.       — Я опоздал. Прости, — ляпает Чанбин первое, и всматривается в лицо напротив.       Первое, что он понимает как-то невероятно быстро — уже неважно, сон это или нет. Парень, чуть выше, и, кажется, чуть старше его, улыбается на солнце, ворочает в руках какую-то жутко потрёпанную тетрадку и смотрит на Чанбина так, что внутри что-то болезненно переворачивается и сжимается. В глазах у парня — тепло и до щекотки под рёбрами приятно.       — Я… Меня зовут Ли Феликс, — продолжает он, у него странно дрожат руки и — немного — светлые ресницы на глазах; но улыбка не пропадает и аж челюсть сводит от того, насколько она искренняя. Парень на качелях беззлобно фыркает. — И. Ну. Ты меня любишь.       — Понятно, — скрипуче выходит из груди под тихий хохот парня с качелей. Феликс мелко кивает и треплет в руках тетрадку. — Как…?       — Я тебе покажу, хочешь? — Феликс неловко протягивает руку, и Чанбину кажется, что он в старом научно-фантастическом сериале. Ладонь у Феликса маленькая и красивая, немного испачканная в чернилах, а ещё приятно тёплая.       — Хочу.

***

      Феликс берёт его за руку и весь мир сжимается и дробится на секунды. Раз — и ноги тонут в густой траве и лёгкие разрывает от непривычно чистого воздуха. Раз — и они в последнюю секунду убегают с широкой дороги и вливаются в шумную толпу людей. Чанбин успевает только перехватить ладонь Феликса и побежать за ним следом по знакомо-незнакомым улицам привычного Сеула. Снова кажется, что он в океане, но уже не Тихом — просто огромном бесконечном океане, и его может смыть любым крошечным течением, и Чанбин хватается за чужую ладонь крепче и крепче, и думает — лишь бы не потерять.       Мир медленно останавливается и затихает, и Феликс осторожно отпускает ладонь. Они замирают посреди оглушающе тихого поля, и Чанбин узнаёт знакомые горы, без вывесок, походных дорожек, оглядывается туда, где должен был быть его дом.       — Я… Мы очень далеко сейчас, — поясняет Феликс, неловко сложив руки, и Чанбин рассеяно думает, что голос у Феликса такой непривычно низкий иногда. И выговор смешной. — Мне показалось, что тут можно поговорить спокойно.       — Ты… Как? — собственный голос эхом проносится вокруг, и у Чанбина только сильно болит голова. Всё складывается абсолютно неправильно, в мыслях эхом отдаётся далёкий спор с Чаном, пляшут формулы и теория Эйнтштейна — напротив стоит Феликс и рушит всё, что казалось правильным всю жизнь.       — Я не знаю, как это работает, — тихо отвечает Феликс, его рука мелко дёргается к Чанбину, но Феликс быстро пихает ладони в карманы толстовки. — Но я расскажу тебе всё, что знаю, хорошо?       Феликс рассказывает — начинает с той самой вечеринки Хокинга, немного путаясь в буквах, говорит, как сложно было подговорить Джисона — второго парня с видео — полететь в Англию и как они переместились на сотню лет вперёд, чтобы полёт был дешевле.       — Мы поговорили о временном континууме тогда, — отвечает Феликс на вопрос о том, говорили ли они с Хокингом лично. — Он согласился, что если реальное видео опубликуют, всё поломается. И Джисон ещё потом нам рассказал, что в его времени о путешествиях во времени ещё не знают, и мы решили, что эксперимент придётся подделать. Но мы очень интересно поговорили с мистером Хокингом. Он многое помог понять и похвалил нас за внимательность, потому что я с самого начала все свои перемещения записываю, чтобы ни в одном времени не было двое меня…       — Зачем ты вообще… это сделал? — Чанбин останавливается рядом, и Феликс замирает тоже, блестя волосами в закатном солнце.       — Я искал тебя.       — Зачем?       — Мы… — Феликс впервые за весь рассказ снова смотрит Чанбину в глаза и слабо улыбается. — Мы очень хорошо знакомы в моём времени.       — И как ты… перемещаешься во времени?       — Я правда не знаю, как объяснить, — Феликс отчаянно разводит руками. — Это… Оно как дышать — можно задержать дыхание если хочешь, а я ещё могу взять и переместиться на тысячу лет вперёд. Или назад. Многое нельзя делать — например, убивать насекомых, и вообще менять что-либо, или путешествовать туда, где ты уже есть, потому что иначе все сломается. Мне это Джисон рассказал.       — И тебя нет в моём времени? Я не понимаю, — для уверенности Чанбин щипает себя ещё раз, Феликс рассеянно улыбается, и веснушки на его щеках складываются в новый рисунок. Чанбин замирает.       — Наверное, потому что оно работает странно. Сколько бы я не провёл в другом времени, я никогда не мог вернуться в тот же самый момент, откуда начинал. Я — как это объяснить? — я продолжаю двигаться вперёд и просто меняю место, где я проживаю определённое время в моей жизни? То есть, если я был в прошлом четыре дня, то и в своё время возвращаюсь на четыре дня позже, поэтому и у меня не меняется ни дата дня рождения…       — То есть… Ты можешь только перемещать тела? Можно сказать, как перевозчик, или… У тебя есть ручка? Или бумага? — Чанбин жмурится от калейдоскопа хаотичных идей, вспыхивающих в голове с каждой новой секундой, мешающихся с голосом Чана про искажение пространства и собственным уравнением сверхсветовой скорости, и что-то светлое и яркое сверкало где-то совсем близко, нужно только ещё немного подумать.       — Давай перейдём в более удобное место? — Феликс аккуратно протягивает ладонь снова. — Я обещаю, что помогу всем, чем смогу.

***

      Они перемещаются снова на тысячу лет вперёд, и Чанбин сам не понимает, как оказывается на маленькой кухне многоэтажного дома с целым чистым блокнотом и ручкой в пальцах. Устраиваясь на стуле, Феликс тихо объясняет Чанбину, что они попали в тысяча девятьсот шестьдесят третий, и что в квартире живёт хороший друг Джисона. Слова застревают в горле, Чанбин только кивает, и Феликс подбадривающе сжимает его запястье. И Чанбину почему-то правда становится немного легче.       — Эта не пишет, прости, — Минхо, почему-то впустивший их с Феликсом без единого вопроса, виновато поджимает губы и протягивает Чанбину карандаш.       — Спасибо, — Чанбин выписывает нужные формулы по памяти, расчерчивает хронологию и иногда поднимает взгляд на застывшего с чашкой чая Феликса.       Кто же он такой? Чанбин затаивает дыхание, рассматривая чужое уставшее лицо, и в глазах немного рябило, потому что: Феликс как будто бы был совсем обычным человеком, но каким-то образом все его черты собрались так, что взгляд оторвать было сложно. Минхо неловко громыхнул чайником, сердце подскочило в горло, и Чанбин уставился в тетрадь снова, машинально выражая мощность из уравнения.       — Тебе спать нужно, — тихо доносится голос Минхо.       — Нет. Я ещё посижу, — басит Феликс и медленно вертит чашкой. Слышится вздох. — Это тебе отдохнуть нужно, хён.       — Я дождусь Джисона. Он слишком долго не возвращается.       И они сидят в тишине, пока Чанбин лихорадочно пытается понять, сколько сил и мощности спрятано в одном тонком теле Феликса и как это вообще возможно. Уравнения упрямо не складываются в одно, выражая какие-то совсем нереальные числа и опровергая одно только существование всего, что происходит с Чанбином прямо сейчас. Он тихо воет в сложенные у лица руки.       — Хён, — Чанбин вздрагивает, когда плеча невесомо касается Феликс. — Уже двенадцать, ты… ты иначе плохо спать будешь.       Удивляться сил не хватает. Феликс же говорил, что они хорошие друзья когда-то… Феликс уводит его небольшую комнату и неловко подаёт одеяло. Заснуть всё равно получается плохо, мысли путаются в нелепой какофонии, возвращая Чанбина к въевшейся в подсознании картинке Стивена Хокинга в пустом зале Кембриджского института и заслоняющей обзор белой бумажке с аккуратными словами.       «Со Чанбин, давай встретимся?»       — … я сделаю так ещё раз. Да хоть тысячу — мне не жалко, — доносится с кухни хриплым шёпотом, когда Чанбин, шатаясь, идёт по незнакомому коридору. Он успевает только мельком разглядеть две сутулые фигуры за столом.       — Мне жалко, — отвечает, кажется, Минхо. Чанбин стыдливо замирает в дверях, пока звуки чужого — слишком личного — разговора все ещё разносятся по коридору. — Не надо так больше. Тебе же могут не только нос задеть, Джисон.       — Мне и не только нос не жалко, — бурчит Джисон после недолгой паузы. Минхо тяжело вздыхает. У Чанбина в груди почему-то странно щемит, и он неловко шагает назад, натыкаясь на что-то твёрдое и костлявое.       — Джисон из будущего, — тихо шепчет внезапно появившийся за спиной Феликс. Сердце больно стучит в ушах от неожиданности, но Чанбин ничего не говорит в ответ — слишком серьёзные у Феликса глаза в этот момент. — Я когда был у него, нашёл свою могилу, — Чанбина на этих словах передёргивает. — Но он там всё оставил, потому что…       Феликс вздыхает и нервно мнёт край огромной футболки.       — Они с Минхо познакомились здесь. И Джисон решил остаться, представляешь? Ему даже плевать, что здесь их… никто не принимает. Он говорит, что это неважно.       — Почему они тогда у Джисона не живут?       — У Минхо здесь родные есть, — Феликс отводит взгляд. — А Джисон в другой стране жил у себя, и говорит, что ему не жалко. Я тоже… Я бы очень хотел тебе всё рассказать!       Чанбин ловит тощее феликсово запястье и аккуратно сжимает. У Феликса забавно растрёпаны высветленные волосы и немного потрескалась нижняя губа; с кухни доносится непривычно искренний смех. Часы на стене мутно показывают полвторого ночи.       — Тогда расскажи. Пожалуйста?

***

      Феликс рассказывает, сжимаясь на диване и немного нахохлившись. Что родился в Австралии, что в первый раз случайно шагнул далеко-далеко в прошлое и чуть не свалился в океан, испугавшись насекомых. Что встретил Джисона совсем случайно, когда интереса ради пошёл в прошлое Сеула, и чуть не попался местным жителям. Именно Джисон рассказал ему о негласных правилах для таких, как они: ничего не трогать, не путешествовать туда, где ты уже есть, не светиться там, где могут понять, что ты не из этого времени. Жуя губу, Феликс сокровенно показывает Чанбину собственную тетрадь с записями на помеси английского и корейского, с только Феликсу понятными хронологиями, таблицами и линиями. Выговор у него и правда очень забавный и почему-то очень успокаивающий.       Жмурясь, Феликс рассказывает, как они впервые встретятся.       — Я тогда случайно попал в девятнадцатый век и чуть не попался кому-то из местных. Побежал в настоящее — а там… ты.       Чанбин хрипло хохочет и удобней устраивается с Феликсом на узком диване. Про них Феликс рассказывает скупо, но почему-то не может сдержать улыбку. Чанбин думает, что у него красиво складываются морщинки у глаз, и он осторожно пытается выпытать как можно больше. Феликс на слова скупится: бурчит что-то про институт и про квартиру.       — Зачем ты ищешь меня? — тихий вопрос гремит в комнате, и Феликс вздрагивает и отводит взгляд.       — Мы поссорились. Я больше не скажу — нельзя! — но после недолгой паузы Феликс добавляет. — Я не мог найти тебя у себя, поэтому нашёл тебя… у тебя.       В груди приятно теплеет, и Чанбин лениво подначивает, легко ткнув пальцами в костлявое плечо.       — Мы что, встречались? — Феликс после этих слов нелепо взмахивает рукой и почти валится с дивана.       — Ты не должен был знать! — шипит он, когда Чанбин ловит его за пояс.       — Теперь знаю, — Чанбин давит зевок и откидывает голову на потрёпанную спинку дивана. — Не волнуйся, я не скажу это тебе, когда мы встретимся.       — Не говори, пожалуйста, — запнувшись, Феликс осторожно устраивается у него на плече. — Потому что тогда всё сломается. А я очень не хочу, чтобы всё сломалось…

***

      Они выбегают на улицу совсем рано утром, и Чанбина немного шатает от недосыпа, но Феликс несётся до остановки резво и, немного путаясь в грамматике, рассказывает, как много нужно успеть, пока он из прошлого не придёт в это время. Автобус опасно пыхтит, и из головы выветриваются все теоремы и закономерности, изученные в институте. Кажется, что даже солнце светит немного по-другому, и Феликс довольно вертится на сидении рядом.       — Я не понимаю, — Чанбин щурится на горячем солнце прошлого и отчаянно листает сделанные вчера ночью записи, пока сердце гулко стучит в голове: близко-близко-ты-совсем-близко-просто-не-хватает-небольшой-детали. — По логике в тебе заключена мощность реальной ракеты, но… ты же человек? И можешь перемещать предметы, как будто ты не производишь энергию, а берёшь её откуда-то, но откуда?       — Ты всегда много думаешь, — Феликс говорит совсем беззлобно и, улыбнувшись особенно яркими сегодня веснушками, складывает лицо в сложенные руки. — Но всё просто. Я об этом у мистера Хокинга спросил — для тебя; он сказал что-то про чёрную дыру и, кажется, про свет и пространство… Прости. Я не очень разбираюсь в физике.       — Спасибо. Всё равно — спасибо.       Одно в Сеуле не менялось точно — Чанбин завороженно смотрит на проходящих мимо людей, разглядывая их одежду. Они с Феликсом выделяются, наверное, — но, видимо, несильно: никто вокруг на них двоих не косился, и думать о физике почему-то не хочется совсем.       — И тебе не жарко даже? — Феликс аккуратно поправляет чуть съехавшую кепку, скрывающую подозрительно светлые для корейца в шестидесятых волосы. Чанбин тянет рукава черной толстовки на пальцы и только хмурится, — может и жарко. Только Феликсу он об этом не скажет ни за что.       — Нет. Так и будем здесь стоять? — Феликс вместо ответа подхватывает чанбиново запястье и радостно скачет по людной улице. Его пальцы снова именно тёплые — и на душе становится спокойно, как после шторма.       — А тут видишь? Здесь пока ещё есть магазин часов, его в наше время уже снесли, а люди до сих пор говорят «встретимся у часов», — Феликс замирает, балансируя на тонком бортике фонтана — так он кажется ещё выше.       — Ты чего?       Феликс, улыбнувшись, отмирает.       — Я только сейчас вспомнил. Это ты мне рассказал. Странно, да?       — И скоро мы встретимся? Хотя бы намекни, а?       — Не знаю… но всё равно скорее, чем было минуту назад, — Феликс хитро щурится, и от него как будто веет всем этим — неизведанными переплетениями времени, чем-то, что Чанбин, наверное, так и не сможет никогда понять. А усмехается Феликс немного самодовольно, и Чанбин фыркает и брызгает в него холодной водой из фонтана чтобы окстился. Испуганный, Феликс пищит, как будто и не говорил басом секунду назад; а потом переходит в наступление.       Они бегают вокруг давно исчезнувшего фонтана и давно состарившиеся люди бросают недовольные взгляды, и Чанбин смеётся от души, скользит кроссовками по мокрой плитке и чуть не роняет Феликса. Феликс не обижается и как-то удивительно искренне жмётся к рукам Чанбина, убирает капли воды со лба.       — Что, даже не поцелуешь?       Что-то в этой фразе такое… как будто родное. Чанбин замирает и смотрит на Феликса не удивлённо, скорее — просто задумчиво, потому что в голове десятки совершенно новых мыслей, и ни одна из них — о физике. Зато на душе настоящий светлый штиль, и Чанбин понимает:       Они стоят посреди консервативного Сеула шестидесятых, а Феликса в своих руках Чанбин знает, кажется, день, или может больше — время словно свернули, вывернули и пустили по реке, как бумажный кораблик. Чанбин говорит:       — Поцелую.       Губы у Феликса холодные и немного шершавые от трещинок, и в животе приятно щекочет. Чанбин тянет его ближе; Феликс поддаётся и осторожно целует нижнюю губу.       — Хочешь в будущее?       Ещё поцелуй.       — Хочу.       — Закрой глаза тогда, — Феликс сам жмурится и смешно морщит нос. Чанбин мажет губами по его подбородку и скептично фыркает. — А то укачает!

***

      В один момент вся огромная неизученная Вселенная просто собралась в небольших ладонях Феликса. Она протекала сквозь его пальцы, как белый песок на Пусанском пляже из две тысячи сто пятого, и — Чанбин был уверен — своими пальцами Феликс бы мог сломать весь мир так, как осторожно разрушил всё, что знал и учил Чанбин всю свою жизнь. Потому что Феликс мог просто осторожно взять Чанбина за руку и — перед глазами закружатся греческие буквы из физических формул, длинные строчки из научных статей, чертежи, рисунки, и потеряют весь смысл, когда под ногами зашумят волны Восточного моря из две тысячи сто сорокового. Оглянувшись на шмыгающего носом Феликса, Чанбин тихо просит: не отпускай.       И Феликс обещает, что не отпустит.       На вкус его губы всегда разные — то солоноватые от того, что нырнул в море, то кислые от какой-то дешёвой газировки будущего, то просто — тёплые, и Чанбин тянет его ближе, сжимает костлявые плечи и руки, и целует, а Феликс тянется навстречу, улыбается опухшими губами. У него в глазах — что-то бездонное и неописуемо грандиозное, поглощающее свет вспыхнувшего в закате солнца. Или — это рассвет; Чанбин теряет счёт времени. Когда Феликс аккуратно переплетает их пальцы и шёпотом просит закрыть глаза, Чанбин думает, что считать уже давно нечего.       — А мы сможем — в теории — попасть на Пангею? — Феликс на вопрос фыркает и лениво переворачивается на живот, встречаясь взглядом с Чанбином.       — Я перемещаюсь во времени, хён, — но не в пространстве, — его пальцы мягко зарываются в волосы и массируют макушку. Чанбин жмурится от удовольствия. — Мы попадём прямо в океан.       — Жаль. А ты никогда не пробовал — не смотрел, что будет в будущем? — Феликс смотрит спокойно и слабо улыбается. Чанбин медленно проводит пальцами по веснушкам на щеках и на секунду замечает, что кажется, даже не дышит — слишком лично, слишком сокровенно, потому что вокруг: только Феликс и нетронутая ещё несуществующими людьми природа. Как будто они действительно только одни в этом мире.       — Я никогда очень далеко не был, — тихо шепчет Феликс и закрывает глаза. — Мне страшно, если честно. В прошлом всё как будто ясно, но любой момент будущего… Я боюсь, что случайно снова что-то сломаю. Или попаду туда, где Земли уже больше нет.       Феликс всматривается в его лицо так, что становится отчего-то очень больно. Наверное, от отчаянных несмелых прикосновений, или от дрожащего дыхания в шею; и Чанбин внезапно понимает совсем без слов — осталось совсем немного.       — Можно я поцелую тебя? — голос Феликса падает как будто на октаву ниже и растворяется в чистом воздухе. Чанбин кивает. Чужие губы мягко касаются шеи, ключиц, за ухом, и в глазах темно, а в животе — тягуче щекотно. Чанбин снова переплетает их пальцы, тихо стонет в тёплую шею, и внутри — снова штиль.

***

      Феликс возвращает его домой рано утром и сам находит кофе в одном из шкафчиков на кухне. Чанбин даже не удивляется тому, как легко он ориентируется везде — даже чашку ставит именно ту, самую любимую; но сил, чтобы просто попить в себе Чанбин так и не находит. Феликс хмурится, пишет и зачёркивает что-то в своей тетрадке, и Чанбин решает посмотреть на него ещё немного, и потом пойти делать дела: разбираться с набранной информацией, попытаться связаться с Чаном, чтобы объяснить своё недельное отсутствие…       — Хён. Хён, я пойду, — тихо шепчет Феликс, и первое, что видит Чанбин, когда просыпается — как наэлектризованные светлые волосы светятся в утреннем солнце. Красиво. И внутри — так спокойно, хорошо, почти блаженно…       — Пойдёшь? — медленно повторяет Чанбин и резко перехватывает чужое запястье.       — Да, — Феликс вздыхает и уже привычно берёт его руку в свои. — Я из прошлого — то есть я из твоего настоящего — я скоро возвращаюсь. У меня немного времени осталось.       — Погоди, — Чанбин, пошатнувшись, встаёт и осторожно перехватывает их руки. В глазах темнеет, и Феликс улыбается очень грустно.       — Я пришёл… Потому что не могу найти тебя. В моём времени ты просто исчез, не берешь трубку, и я… Я правда понимаю, я на самом деле понимаю, и у тебя есть все права злиться, но, — Феликс осторожно заглядывает Чанбину в глаза, — это был мой последний шанс. Я потом надолго в этом времени.       — Я не понимаю. Что такого могло случиться?       — Я не могу сказать. Ничего такого, о чём ты думаешь! Ты просто поймёшь тогда, — Феликс тяжело вздыхает. — Мне пора.       Отпустить чужие руки очень сложно, и Феликс пока не пытается их расцепить — но Чанбин понимает: ему действительно пора.       — Феликс? Обещай, что мы встретимся ещё, хорошо?       — Только если ты пообещаешь мне то же самое, хён.       — Мы ещё встретимся. Я обещаю.       — Мы ещё встретимся, — эхом отзывается Феликс и мягко отпускает руки. — Закрой глаза, ладно?       Чанбин кивает, и закрывает глаза, хотя под веками — всё ещё Феликс, со светящимися волосами, тетрадью в руках и огромной толстовке. Сам Феликс осторожно целует его в губы, всё также тепло и мягко.       Когда Чанбин открывает глаза, на кухне пусто.

***

      — Ты, конечно, учудил, — фыркает Чан и со всем своим докторо-научным авторитетом лезет на скейт и неловко толкается вперёд.       — Неделя прошла уже, — с доценто-научным авторитетом бурчит Чанбин и подставляет руку решившему встряхнуть стариной другу. — Мне нужно было привести мысли в порядок. Я восстанавливал этот диск девятнадцать часов и потом ещё двадцать минут смотрел на статичную картинку. Надеюсь, ты понимаешь.       — Не бухти, — улыбается Чан и отталкивается немного более уверенно. — Если бы ты умер, я бы использовал твои записи о теории Янга — Миллса, и присвоил бы всю славу и гонорар только себе.       — Да иди ты.       — Поеду!       Не поедет, думает Чанбин, рассматривая шатающуюся фигуру Чана и закатывая глаза. И когда через пару минут спереди слышится стук и возьня, он даже не удивляется. Чан распинается в извинениях. Немного низкий голос вторит ему в ответ, и это звучит забавно.       Чан осторожно усаживает сбитого мальчишку на лавку и всё ещё бормочет одно прости-прости-прости.       — Посмотрим, кто ещё чьи записи себе присвоит, — тихо комментирует Чанбин, и садится на корточки рядом с жертвой столкновения — коленка парня некрасиво кровоточит, и он медленно поднимает глаза.       — Я тебя совсем не заметил, — грустно оправдывается Чан и роется в рюкзаке. Уши у него забавно краснеют.       — Нет, это Вы меня спасибо… То есть доброе утро! То есть простите, — лопочет парень знакомым выговором с чуть-чуть более сильным акцентом.       Чанбин смотрит на Феликса — ещё более тощего и — пока ещё — темноволосого, и внезапно ляпает:       — Осторожней надо быть, тут у нас не девятнадцатый век всё-таки.       Феликс удивлённо вспыхивает глазами.       — У меня в кабинете точно перекись и пластыри есть, ты не против чуть-чуть пройтись?