герой

С самого рождения Ред Сан знал, что находится выше людей, его окружающих. Выше и метафорически, и буквально: когда родовой дворец выступает неподвижной каменной башней среди вулканических рельефов, пронзая заостренной крышей темный слой облаков, с малых лет начинаешь ощущать свою исключительность. Это чувство росло, путалось в сомнениях, а после неизбежно вспыхивало с новой силой, выжигая дотла. Иногда лишения и собственное бессилие наваливались на плечи тяжелым грузом, рискуя сбросить демона с заслуженного пьедестала несравненности, а порой острый ум возносил его на неосязаемых крыльях успеха к самому небесному царству — однако в круговороте усиливающейся и столь же быстро угасающей гордыни кое-что оставалось неизменным. Ред просто терпеть не мог деревенщин. Шумные и назойливые существа, уготованный судьбой срок которых был уж слишком велик для такой жалкой, праздной жизни. Отец нередко называл их букашками, бестолково путающимися под ногами; матушка приравнивала их к скоту, своим скудным интеллектом и бесхарактерностью не заслуживающему лучшей участи. Ред Сан же считал, что человеческое отребье больше всего напоминает грызунов. Они сбивались в жалкие подобия общества, чтобы пережить морозы, без конца набивая щёки едой, и настырно пищали, попадаясь на глаза в самых темных и сырых уголках цивилизации. Вся их жизнь крутилась лишь вокруг их животных потребностей, уморительно возводимых в культ — и каждое из смехотворных заявлений о «мудрости» с трудом прожитых лет рассыпалось прахом о неизмеримый срок демонической жизни. Люди повсюду тащили за собой заразу: безграмотность, безделье, суеверие и абсурднейшее упрямство. Сколько человеческих судеб, сколько незаконченных историй разбивалось о завесу их собственной глупости, пронизывающей нервущейся нитью каждый город, каждую деревушку, каждую жалкую душонку, способную лишь мечтать даже о капле его могущества? И представить было сложно. А потому Ред, надменно вскидывая подбородок и встряхивая рывком ладони подол своего алого плаща, раз за разом игнорировал каждого из крестьян, попадавшихся ему на пути. Год за годом. Десятилетие за десятилетием. Век за веком. В эти слова было трудно поверить, но течение времени сделало все лишь хуже. В тысячи, миллионы раз. Так и не избавившись от прежних невыносимых манер и нескончаемого числа заблуждений, люди возвели себе бетонные муравейники, забравшись в каждый умиротворенный уголок планеты. Теперь крестьяне были видны отовсюду — из каждой книги, из каждого экрана, из каждого постера и из каждой яркой, бездушной вывески, заставляющей Реда вспыхивать от возмущения и озлобленно стискивать челюсти. Ред просто не выносил их возмутительно безвкусную одежду. Не выносил их культ потребления. Не выносил их высокомерие, шум и своеволие. Не выносил им проигрывать, не выносил поспевать за их техническим прогрессом, не выносил их смех, пустые разговоры, мнимое всезнание, толпы, очереди и чавканье… Как уже было сказано, Ред терпеть не мог деревенщин. …Разве что, пожалуй, лишь за одним исключением. Лапшевоз стал тем, чувства к кому вышли за дозволенную грань. О, этого плебея Ред недолюбливал сильнее любого прочего. Можно было смело сказать, что он его ненавидел. Испытывал к нему отвращение. Отторжение, неумолимую ярость, негодование и вспыхивающую совсем не аллегорическим вулканом злобу. Все слова презрения прокатывались в голове грохочущими валунами, стоило лапшевозу возникнуть у него перед глазами. Ред просто не мог примириться с его не знающей границ решимостью; с его смелостью, искренностью, наивной доверчивостью, неоправданным милосердием и терпимостью. Ред не выносил того, какой хрупкой была оболочка его человеческого тела. Не выносил, как с каждым днем он все больше лишал себя сна, в изнеможении наваливаясь на стены. Не выносил, как тот рисковал своей жизнью, давшейся ему с таким трудом; не выносил, как раз за разом он вновь и вновь поднимался на ноги, продолжая свой путь там, где ни одна живая душа не оставляла ему и шанса на спасение. Не выносил таящейся в его уставших глазах пустоты. Одиночества. Фальшивой улыбки. Молчания. Слёз. Боли. Не выносил своего падения с самой вершины. Себя, скорчившегося на коленях на дне глубочайшей бездны, разбитого и опозоренного. И протянутой навстречу руки, чтобы помочь подняться. Ред по-прежнему… терпеть не мог деревенщин? Может, несмотря на всю свою ненависть, Реду хотелось, чтобы лапшевоз был рядом. Хотелось видеть его безвкусную одежду и упаковки любимого сырного чая; слышать его болтовню и смех, сминая в руках хрупкую, нетронутую временем мягкость его ладоней. Ходить с ним по магазинам. Смотреть глупые фильмы. Быть частью чего-то недосягаемо… обыкновенного? Может, исключение лишь подтверждало правило. Но о, до чего ничтожно мал был уготованный людям срок для такой светлой, дивной жизни.