Мои пальцы способны на многое.

      Итадори Юджи — пятнадцатилетний парень, чьи физические способности выходят далеко за пределы человеческих норм. Уже в столь юном возрасте он обладал скоростью, реакцией и силой, которым мог бы позавидовать опытный атлет. Студент первого года обучения в Столичной технической школе магии, он, однако, носит в себе нечто гораздо более тёмное и опасное — он стал живым сосудом для Короля Проклятий, Рёмена Сукуны. Но таковым он стал не по собственной воле и не в силу врождённой предрасположенности, а после судьбоносной встречи со своим нынешним другом и однокурсником — Фушигуро Мегуми.       Их первая встреча произошла в обстоятельствах, которые можно назвать какими угодно, но только не благоприятными. В тот день на их головы обрушилась настоящая лавина непредвиденных событий и трагедий. Потеря высокорангового проклятого амулета — пальца Сукуны, обладающего колоссальной тёмной энергией. Глубокая личная утрата — смерть дедушки, единственного близкого человека Юджи, чьи последние слова о помощи другим навсегда врезались в его сердце. Ужасающая угроза гибели его школьных друзей из клуба оккультных исследований, по глупости освободивших проклятие. Первое, шокирующее знакомство с настоящими, омерзительными и смертоносными проклятиями, чьи формы и злоба превосходили любые страшные истории. Кульминацией же всего стало отчаянное, инстинктивное решение — проглотить иссушённый палец, что привело к немедленному и пугающему возрождению Сукуны, взявшего на мгновение контроль над телом Юджи. И, наконец, как финальный аккорд этого безумного дня — вынужденное соглашение на добровольную казнь в далёком будущем, цена за обретённую силу и временную отсрочку.       С того самого дня Мегуми не совсем понимал, как ему следует вести себя рядом с Итадори. Юджи оказался полной противоположностью самому Фушигуро: он был невероятно лёгок на подъём, импульсивен, весел и жизнерадостен до такой степени, что это порой обескураживало. Казалось, даже после всего пережитого ужаса он способен искренне улыбаться и заражать своим оптимизмом всех вокруг, словно маленькое солнце, невольно разгоняющее мрак их суровой и опасной жизни магов. Мегуми, сам того не замечая, начал ловить себя на странной реакции. Изредка, наблюдая за этим искрящимся энтузиазмом, он отвечал на улыбку Юджи собственным, чуть заметным движением — лишь слегка приподнятыми уголками губ. Но как только он осознавал это непроизвольное действие, непривычное и чуждое его обычной сдержанности, то сразу же стирал с лица эту неумелую, почти невесомую улыбку, возвращая своему выражению привычную каменную непроницаемость. Такая модель поведения была совершенно не свойственна всегда собранному и хладнокровному Фушигуро, и это его тревожило. Иногда, в тишине ночи или в редкие моменты уединения, его мысли против воли наталкивались на ошеломляющее предположение: он, возможно, влюблён в этого неугомонного парня. Но темп их жизни — постоянные задания, сражения, тренировки и близость смертельной угрозы — попросту не оставляли ему времени, чтобы спокойно сесть и разобраться в этом новом, сбивающем с толку чувстве.       Однако, бывали и другие моменты — тихие и случавшиеся крайне редко, только тогда, когда они оставались наедине. В такие минуты Итадори мог полностью погрузиться в себя, в свои глубокие раздумья, и напрочь перестать замечать происходящее вокруг. Взгляд его янтарных глаз стекленел, устремляясь куда-то в пустоту, а лицо теряло привычную живость. Как раз сейчас и происходило нечто подобное: они сидели за общим столом после ужина, который приготовил Юджи, но он внезапно замолчал на середине рассказа о какой-то нелепой сцене из фильма, уставившись на стык деревянных панелей на стене. — Эй, Итадори, ты меня слышишь? — Парень с пронзительными голубыми глазами, в которых читалась смесь раздражения и плохо скрываемого беспокойства, уже не мог выносить это затянувшееся молчание. Он легонько, но настойчиво начал нажимать указательным пальцем в плечо своего друга, пытаясь выдернуть его из омута мыслей, в который тот провалился. — Земля вызывает Юджи! — А?! — Итадори вздрогнул, будто очнувшись ото сна, и тут же встряхнул головой, прогоняя остатки задумчивости. Его глаза вновь обрели осмысленное выражение. — Да, так… На чём мы там остановились? — Уже ни на чём, — сухо констатировал Фушигуро, убирая руку. Его голос звучал ровно, но в нём слышался лёгкий упрёк. — Совещание окончено, пора расходиться по своим комнатам. Если будешь и дальше так сидеть без движения в этой прохладной столовой, то окончательно замёрзнешь, подхватишь простуду или, что вероятнее для тебя, завтра не сможешь подняться с кровати на утреннюю тренировку. Годжо-сенсей этого не спустит. — Хорошо, хорошо, спасибо, Фушигуро, — Юджи широко и виновато улыбнулся, потирая затылок. Он с явной неохотой вылез из-за стола, мышцы слегка затекли. — Тогда я быстренько всё здесь уберу, помою посуду и сразу пойду спать. Не волнуйся. — Я тебе помогу, — коротко бросил Мегуми, уже поднимаясь. Ни у кого в их общежитии не возникало и тени сомнения в выдающихся кулинарных способностях Юджи, поэтому эта обязанность быстро и безоговорочно перешла к нему, как к самому умелому. Оба парня слаженно, с почти автоматической привычкой, собрали оставшиеся тарелки, пиалы и палочки, и не сговариваясь направились к глубокой кухонной раковине. Звук льющейся воды наполнил тишину. Мегуми взял губку и начал методично намыливать тарелку, искоса наблюдая за профилем друга. — Так что тебя тревожит на этот раз? Ты опять ушёл в себя. — Ну… — протянул Юджи, принимая из рук Мегуми чистую тарелку, чтобы ополоснуть её. Он избегал прямого взгляда. — Это уже не так важно, правда. Глупые мысли. — Итадори, — голос Фушигуро стал на тон ниже и строже, он на мгновение прекратил свою работу и пристально посмотрел на друга. — Даю тебе последний шанс рассказать. Колись, что за хмурые думы одолели тебя на этот раз?       Юджи вздохнул, сдаваясь под этим требовательным взглядом. Мыльная пена тихо шипела на его руках. — Я просто… задумался, что было бы, если бы я тогда не встретил тебя. Если бы ты не пришёл в ту школу. Если бы я не съел тот проклятый амулет. Понимаешь? — Понимаю, — спокойно ответил Мегуми, возвращаясь к мытью. Его тон был холодно-аналитическим. — Тогда бы, с наибольшей вероятностью, тебя и твоих друзей из клуба оккультизма сожрало бы то проклятие, которое они выпустили. Исход очевиден. — Эй! — Юджи аж поперхнулся от такой прямоты, чуть не выронив тарелку, и возмущённо уставился на Мегуми. — Ну не надо так говорить! Этого бы не произошло... наверное. Я бы что-нибудь придумал! Я же сильный! — Я всего лишь констатирую факты и наиболее вероятный сценарий, — Мегуми даже не моргнул, но в его голосе проскользнула какая-то мрачная ирония. — Или, возможно, ты бы просто в тот момент пошёл домой, послушавшись моего предупреждения, а на следующее утро узнал бы о чудовищной смерти своих друзей из новостей. И тогда, мучимый чувством вины и осознанием собственного бессилия, ты мог бы совершить какую-нибудь глупость. Например, суицид. Или того хуже — пуститься в бессмысленную охоту на проклятия, чтобы погибнуть в первой же схватке, но уже без шанса на спасение. — Не говори о таких жутких вещах так просто, Фушигуро! — Юджи передёрнул плечами, лицо его исказилось от смеси ужаса и протеста. — И я бы никогда в жизни так не сделал! Я хочу жить и помогать людям, как завещал дедушка, а не умирать бессмысленно! — Знаю, — внезапно мягко сказал Мегуми, и это короткое слово обезоружило Юджи. Брюнет выключил воду и повернулся к другу, подняв руку, с которой всё ещё капала вода. Кончиками пальцев он легонько ткнул Юджи прямо в переносицу, заставляя того зажмуриться. — Поэтому хватит нагружать свою и без того пустую голову всякой бесполезной ерундой. Прошлое не изменить. Лучше направь эту энергию на мысли о будущем и о том, как стать сильнее. Так будет продуктивнее. — Эй! Моя голова не пустая! — Итадори сделал наигранно-обиженное лицо, смешно надув щёки, и демонстративно отвернулся к своим тарелкам, стараясь скрыть проступивший на щеках румянец. От прикосновения Мегуми по коже пробежало тепло. Повисла короткая пауза, заполненная лишь журчанием воды, которую Юджи снова включил. Затем, не поворачиваясь, он пробормотал тихо, почти в раковину: — А можно ли считать, что ты… спас тогда жизнь мне и моим друзьям? — Ммм? — Мегуми, который уже ставил вытертую посуду на полку, не расслышал вопроса из-за шума воды и собственных мыслей. Он обернулся и непонимающе посмотрел на ссутулившуюся спину друга. — Ты что-то сказал, Итадори? — Нет! Ничего особенного, не бери в голову! — Юджи резко выпрямился, выключил воду и вытер руки о полотенце, на его лице снова сияла улыбка, чуть более натянутая, чем обычно. — Раз уж мы закончили, то я пошёл спать. Сладких снов, Фушигуро! — А, да. Спокойной ночи, — ответил Мегуми, слегка сбитый с толку внезапной сменой настроения.       Так он и остался стоять один на кухне, в тишине, нарушаемой лишь монотонным, утробным гулом старого холодильника. Этот звук давил на уши, заполнял собой всё пространство, становясь почти оглушительным в своём однообразии. В воздухе ещё витал слабый, почти растворившийся запах моющего средства и чего-то едва уловимого, тёплого и пряного — запах самого Юджи, который, казалось, впитался в стены этой комнаты. Мегуми стоял неподвижно, прислонившись поясницей к холодному краю столешницы, и смотрел на дверь, за которой только что скрылся Итадори, не в силах отвести взгляд. Дверь была самой обычной, ничем не примечательной, но сейчас она казалась ему границей между мирами — тем, в котором Юджи был рядом, и тем, где его не было вовсе.       Он прокручивал в голове их разговор, каждое слово, каждую микроэмоцию, и этот недосказанный вопрос — «А можно ли считать, что ты спас тогда жизнь мне и моим друзьям?» — жёг его изнутри. Почему он не переспросил? Почему не настоял? Этот вопрос явно был важен для Юджи, настолько важен, что тот не решился произнести его громко. В этом был весь Итадори — прятать собственную уязвимость за улыбкой, за наигранной беспечностью, чтобы не обременять других тяжестью своих мыслей. И от этого осознания у Мегуми что-то болезненно сжалось под рёбрами, словно тугая пружина, которая с каждым днём закручивалась всё сильнее и сильнее. Но куда страшнее было другое. Мегуми осознал, глядя в пустоту, что даже гипотетическая мысль о мире без Юджи Итадори причиняет самую настоящую, почти физическую, непереносимую боль. Она не была тупой или ноющей — она была острой, колющей, как лезвие ножа, медленно проворачиваемое в груди.       Он попытался представить: просыпаться утром и не слышать его громогласного «Доброе утро!», от которого дребезжат стёкла. Не видеть, как он с нечеловеческой скоростью уплетает свой гигантский завтрак, смешно набивая щёки. Не сидеть с ним плечом к плечу на миссиях, чувствуя тепло его тела и ту непоколебимую, почти глупую уверенность, что они справятся со всем. Просто пустота. Тусклая, серая, оглушающая реальность, лишённая этого раздражающего, импульсивного, невыносимо громкого, но такого необходимого, такого жизненно важного присутствия. Реальность, в которой нет главного, что заставляло сердце Мегуми биться чаще в последние месяцы. Эта мысль была настолько невыносимой, что к горлу подкатил ком, а ладони непроизвольно сжались в кулаки так сильно, что ногти до боли впились в кожу, оставляя красные полумесяцы.       Мегуми впервые в жизни позволил себе не просто мимолётно подумать, а по-настоящему прочувствовать масштаб своей привязанности. Это было подобно падению в бездну — стремительное осознание того, что этот громкий, нелепый, смешливый парень с янтарными глазами, пахнущий солнцем и имбирём, стал центром его маленькой, мрачной вселенной. Он стал тем единственным, ради кого Мегуми, всегда действовавший рационально и хладнокровно, был готов без колебаний отдать свою жизнь. Не из чувства долга, не из-за правил кодекса мага, а просто потому, что существование без Юджи не имело смысла.       Фушигуро глубоко, судорожно вдохнул, словно вынырнул из-под толщи ледяной воды, и провёл ладонью по лицу, стирая непрошеную влагу, предательски скопившуюся в уголках глаз. Тишина на кухне теперь казалась не просто пустой, а враждебной, гнетущей, обвиняющей. Холодильник снова щёлкнул, включая компрессор. Этот звук, такой обыденный днём, сейчас резанул по нервам, вернув его к реальности. Но внутри, в самой глубине его существа, только что разверзлась огромная, кровоточащая рана от осознания того, как близок он был к тому, чтобы потерять всё это навсегда.       Он вспомнил тот день. Не тот, что был в ярких красках надежды на будущее, а тот — чёрный, липкий от крови, пропитанный запахом железа и отчаяния. День, когда его мир рухнул. Тело Юджи, распластанное на холодной земле, его остекленевшие, смотрящие в пустоту глаза, в которых уже не плескался смех. И эта дыра... эта ужасная, зияющая алая дыра в груди, где должно было биться его большое, глупое, такое живое сердце. Воспоминание ударило с силой цунами, и Мегуми согнулся, опираясь на столешницу дрожащими руками. Тогда он не плакал — он просто окаменел, превратился в статую, наблюдающую за крушением собственной души. Но сейчас, в тишине ночной кухни, все подавленные тогда слёзы, кажется, наконец нашли свой выход. Они жгли глаза, текли по щекам, солёные, как кровь, падали на его руки. Только чудо — или их сумасшедший сенсей — вернули ему его солнце. Так можно ли было сейчас думать о чём-то, кроме как о том, чтобы больше никогда, ни за что на свете, не повторить этот кошмар? Можно ли было колебаться хоть секунду, когда его собственное сердце, оказывается, уже давно не принадлежало ему, а билось в груди этого громкого парня? Нет. Этой боли, этому страху потери больше не было места. Пришло время что-то менять.

***

      Фушигуро Мегуми относился к тому редкому типу людей, чьё сознание было полностью оккупировано прагматичными категориями долга, силы и выживания. Сама концепция романтической любви, с её иррациональной природой и эмоциональной избыточностью, всегда казалась ему чем-то чужеродным — абстрактной материей, не имевшей ни малейшего практического применения в мире, где он существовал. Его вселенная, сотканная из кромешных теней, кровожадных проклятий и бесконечных тактических расчётов, не предусматривала места для столь легкомысленных материй. Всякая попытка сокурсников вовлечь его в обсуждение романтических предпочтений наталкивалась на его глухую, непрошибаемую стену безразличия — он либо отделывался односложными ответами, либо попросту покидал помещение, считая подобные разговоры не просто праздной тратой времени, но и потенциально опасным отвлекающим фактором, способным притупить бдительность мага. Однако, по всей видимости, его одногруппники, в особенности проницательная и бесцеремонная Нобара Кугисаки, коллективно постановили, что эпохе его размеренного, уединённого спокойствия настал решительный и безоговорочный конец.       Сцена, которой суждено было вскрыть эту застарелую рану, развернулась во время одного из самых обыденных, ничем не примечательных обедов, когда в столовой царила привычная хаотичная атмосфера перемешанных голосов и звона посуды. Воздух был пропитан смесью ароматов острого карри, свежего риса и сладкой выпечки, которую сегодня утром привезли из города. Никто не ожидал подвоха. — Итадори, — внезапно, с набитым ртом желейных сладостей, громогласно начала Нобара, сверля прищуренным, изучающим взглядом парня, сидящего напротив. Её голос перекрыл общий гул, заставив нескольких студентов из младших классов обернуться. — А тебе вообще кто-нибудь нравится? Ну, я имею в виду не абстрактную симпатию, а в самом что ни на есть романтическом смысле. Есть кто-то, кто заставляет твоё сердце биться чаще?       Юджи, не ожидавший столь прямолинейного, почти хирургического вторжения в свою личную жизнь, да ещё и в самый неподходящий момент, поперхнулся с поистине катастрофической силой. Большая порция риса с мясом, которую он только что отправил в рот, встала поперёк горла, вызвав оглушительный, надсадный кашель, сотрясший всё его тело. Его янтарные глаза округлились до размеров чайных блюдец, а лицо залила густая, багровая краска, поднимавшаяся от шеи к корням волос, — и причиной тому был вовсе не критический недостаток кислорода в лёгких. Какая невероятная, чудовищная несправедливость! Нет, чтобы этой въедливой девице приспичило задать свой провокационный вопрос где-нибудь в уединённом коридоре или во время совместной пробежки, где не было бы лишних ушей. Но нет, ей требовалось выяснить правду именно здесь и сейчас, за общим столом, когда объект его тайного, тщательно оберегаемого обожания, ни о чём не подозревая, находился в опасной, почти «смертельной» близости от него — на расстоянии едва вытянутой руки. Мегуми, не проронив ни единого слова, с прежним механическим спокойствием продолжал есть, но его палочки, замершие в воздухе на долю секунды дольше необходимого, предательски выдали его собственное внутреннее напряжение. — Ого, какая реакция! — присвистнула Нобара, с откровенным, почти садистским наслаждением наблюдая за произведённым эффектом. Она откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. — По твоей удушливо-позорной реакции, сопровождающейся полным отказом дыхательной системы и пунцовым колером лица, я делаю стопроцентное предположение, что да, и даже очень сильно. — Нет! — прохрипел Итадори, когда наконец смог откашляться, и слёзы, вызванные спазмом, всё ещё стояли в его глазах. Он яростно, с какой-то отчаянной энергией замотал головой, колотя себя кулаком по груди. — Никто мне не нравится! Это был просто глоток не в то горло! Ты застала меня врасплох своим дурацким вопросом! — Врёшь, и крайне неубедительно, — безжалостно парировала девушка, направив на него обвиняющий жест своими палочками для еды, словно это был клинок. — Я не слепая и вижу не только покрасневшие щёки, но и дрожащий тембр твоего голоса, который сейчас на пол-октавы выше обычного. Уши у тебя уже просто пунцовые, как сигнальные огни. Выкладывай начистоту, кто она, эта счастливая девушка, сумевшая растопить сердце нашего непробиваемого контейнера для Сукуны? — Дженнифер Лоуренс, — не задумываясь ни на долю секунды, выпалил Итадори и картинно, с преувеличенной небрежностью отмахнулся рукой. Этот манёвр был его стандартным, выверенным до автоматизма тактическим щитом, призванным скрыть панику за маской дерзости и напускного легкомыслия. Он использовал эту отговорку снова и снова, прекрасно понимая, что привязанность к голливудской актрисе — идеальное алиби, не требующее никаких реальных доказательств и не подразумевающее никаких последствий. — Так не честно! Это запрещённый приём! — возмущённо насупилась Нобара, мгновенно осознав, что её блестящая, тщательно спланированная попытка выведать сокровенную правду с треском провалилась. Она разочарованно, с какой-то детской обидой ткнула палочками в остатки изысканных сладостей, привезённых их вездесущим, но совершенно нерадивым учителем из последней зарубежной командировки. — Ты не имеешь права ссылаться на знаменитость! Это противоречит правилам игры. Ты обязан дать настоящий, честный ответ! — Ещё как имею, и это абсолютно честно, — буркнул Юджи, всё ещё чувствуя, как сердце, словно загнанный зверь, колотится где-то в горле, грозя выпрыгнуть наружу. Он украдкой, стараясь, чтобы движение осталось незамеченным, бросил короткий, сканирующий взгляд на Фушигуро. Тот сидел с неизменным, словно высеченным из мрамора, невозмутимым выражением лица, но Юджи — и в этом он мог бы поклясться собственной жизнью — заметил, как на какую-то ничтожную долю секунды напряглась, окаменела линия его челюсти, а костяшки пальцев, сжимавших палочки, едва заметно побелели.       Юджи и сам не мог определить с точностью до момента, когда это началось, но он с пугающей, леденящей кровь ясностью осознавал факт, ставший аксиомой его существования: он безнадёжно, безвозвратно и до самого донышка своей нелепой души влюблён в собственного лучшего друга, Фушигуро Мегуми. Возможно, это чувство, подобно семени, проросло ещё в самый первый, судьбоносный миг их знакомства на залитой лунным светом крыше школы Сугисава, когда этот незнакомый парень в странной, непривычной глазу униформе ворвался в его размеренную жизнь с категорическим, не терпящим возражений требованием немедленно отдать опасный артефакт. А может быть, всё случилось позже, во время одного из их бесчисленных совместных заданий, когда в краткие секунды затишья между яростными атаками их плечи случайно соприкоснулись, и Юджи внезапно уловил едва различимый, пронзительно чистый запах, исходивший от растрёпанных тёмных волос Мегуми, — тонкое, благородное сочетание аромата мыла и той особенной, почти осязаемой свежести холодного ночного воздуха, которая, казалось, навеки пропитала его кожу. От одного лишь этого воспоминания, такого яркого и тактильного, у Юджи даже сейчас всё внутри переворачивалось, сжимаясь в тугой, тёплый комок где-то под ложечкой.       Юджи был несказанно, до головокружения рад и одновременно глубоко ошеломлён, когда на злополучных соревнованиях по обмену со Старшей школой магии Киото ему «посчастливилось» — иначе это было не назвать — остаться наедине с неукротимым Тодо Аои. Тот, будучи человеком, чей разум был всецело поглощён философией сражений и гипертрофированным чувством братства, внезапно, без всякого предупреждения, затронул тему романтических типажей Фушигуро. Горланя на всё поле и с такой силой хлопая Юджи по спине, что у того едва не вылетели лёгкие, Тодо провозгласил: «А! Тот скучный парень с торчащими, как воронье гнездо, волосами. Я спросил его о типажах, и он сказал что-то вроде: “У меня нет какого-то особого предпочтения во внешности. До тех пор, пока у человека есть несокрушимые моральные принципы, которые он способен отстоять… Большего я не прошу”. Не понимаю, что так привело в восторг этих тупых куриц из моей школы, когда они подслушали. Вот только…» Дальше Юджи уже не слушал, полностью растворившись в нахлынувшем на него радостном, ликующем осознании. Он вычленил из этого монолога главное, единственно важное: у него есть реальный, непротиворечивый шанс. В этом сухом, лаконичном, почти аскетичном ответе не содержалось ни единого слова, указывающего на половую принадлежность. Требовалась лишь глубина характера, стойкость духа — то самое внутреннее качество, которым Юджи, как он искренне полагал, обладал в полной мере. — Я пошёл, — резко, словно лезвием гильотины, рассёк повисшую в столовой тишину голос Мегуми. Он с едва слышным, но оттого не менее категоричным стуком поставил свой поднос на стойку и стремительно поднялся из-за стола, направляясь к выходу. Его спина была неестественно прямой, будто он проглотил шомпол, а все движения — излишне порывистыми, выдававшими подавленное раздражение. — А вы можете и дальше заниматься этой бессмысленной, никому не нужной ерундой. Это абсолютно пустая, бесплодная трата времени и умственных ресурсов. — Ну он и зануда, каких свет не видывал со времён изобретения пергамента! — фыркнула Нобара, провожая его мрачную удаляющуюся фигуру долгим, задумчивым взглядом. — Не сказал бы, — тихо, почти шёпотом, но с тёплой, неконтролируемой улыбкой, промелькнувшей на губах, возразил Юджи. — А? Чего это ты вдруг принялся защищать этого вечно хмурого, нелюдимого придурка? — Девушка мгновенно перевела всё своё внимание на него и подозрительно, хищно прищурилась, словно почуявшая добычу гончая. — Знаешь, да на вас двоих смотреть иногда до зубовного скрежета противно. От вашего громкого, пафосного титула «Мужчины» — только одно название и непомерное эго. А ведёте вы себя при этом как старая, сварливая супружеская пара, прожившая вместе полвека и знающая друг о друге абсолютно всё!       Итадори на это лишь тихо, мелодично рассмеялся, в последний раз бросив быстрый взгляд на дверь, за которой скрылся Мегуми, и, ничего не ответив, продолжил с задумчивым видом уплетать свой заметно остывший обед. На душе у него разливалось странное, щемящее, почти болезненное тепло — предчувствие того, что тайное, скрываемое годами, рано или поздно должно было стать явным.

***

      Когда Фушигуро опустился на продавленный диван в полумраке общей гостиной и взял в руки пульт, перед ним разверзлась настоящая бездна выбора. Экран телевизора мерцал, отображая бесконечную карусель обложек с фильмами, и каждая из них казалась ему порталом в неизвестность. Их было слишком много — десятки, если не сотни наименований, от цветастых комедий до мрачных драм, — и угадать, какая из этих историй сможет увлечь их обоих, оказалось задачей почти непосильной. Его аналитический ум, привыкший молниеносно просчитывать траектории атак и взвешивать риски в бою, здесь, перед этой примитивной бытовой проблемой, внезапно встал в ступор. Мегуми никогда не был киноманом, он вообще редко позволял себе праздное времяпрепровождение, и теперь эта некомпетентность мстила ему. Взгляд бесцельно скользил по корешкам кассет, пока не зацепился за одну — на её обложке красовались какие-то гротескные, искажённые монстры с оскаленными пастями, а фон был залит тревожным, багровым светом. «Хм… — промелькнула в его голове обрывочная, непонятно где подхваченная мысль, — я где-то слышал, что просмотр хорроров вызывает мощный выброс адреналина и эндорфинов, и что совместно пережитый страх невероятно сближает людей. Кажется, это даже подтверждено какими-то психологическими исследованиями». Внутренне кивнув сам себе и удовлетворившись этой псевдонаучной логикой, он решительно вставил кассету в приёмник. Название фильма, как и бросающаяся в глаза надпись «Строго +18» на обороте коробки, не смутили его ни на йоту — он, погружённый в свои тактические расчёты о сближении, попросту не придал этому значения. Откинувшись на спинку дивана и вытянув ноги, он приготовился ждать возвращения Юджи, рассеянно вертя в пальцах холодный пластик пульта. Гул телевизора, настроенного на начальные титры, наполнял комнату низким, вибрирующим фоном, а сердце Мегуми билось чуть быстрее обычного — от предвкушения простой, но такой волнительной близости.       Итадори вернулся в комнату почти бесшумно, если не считать шуршания большого бумажного пакета, который он с гордостью водрузил на журнальный столик. Внутри обнаружился целый арсенал: два больших бумажных стакана с ледяной, запотевшей от перепада температур газировкой и одна огромная, ещё тёплая картонная миска, до краёв наполненная свежим, истекающим маслом попкорном. Солоновато-сладкий аромат мгновенно перебил затхлый запах старой мебели, привнося в комнату ощущение уюта и предвкушения. Он с энтузиазмом начал разбирать свои покупки, расставляя всё на столике в каком-то одному ему понятном порядке. — Так, что мы будем смотреть? — с лёгкой, предвкушающей улыбкой спросил Итадори, плюхаясь на диван рядом с Мегуми. Тот ощутил, как продавленные пружины прогнулись ещё глубже, и их плечи почти соприкоснулись. Юджи с присущей ему щедростью, чуть не расплескав содержимое, протянул другу его порцию попкорна. — «Анатомия страха: Шёпот в пустоте», — ровным голосом ответил Фушигуро, бросив короткий взгляд на экран, где как раз заканчивалась заставка кинокомпании. — О! Я его не смотрел, но краем уха слышал, что это лютая жесть, от которой седеют раньше времени, — с нервным смешком признался Юджи, устраиваясь поудобнее. — Я тоже, — признался Мегуми и, нажав на кнопку воспроизведения, окончательно расслабился, позволяя своему телу утонуть в мягкой спинке дивана. Тишина между ними была уютной, наполненной хрустом попкорна и шипением газировки.       Всё шло на удивление гладко, их умиротворённый мирок не предвещал никакой беды, если бы не один кинематографический казус, обернувшийся для обоих сущим испытанием. В самый, казалось бы, спокойный момент повествования, когда на экране царила гнетущая, давящая на перепонки тишина, на весь экран, заполняя собой каждый пиксель, с душераздирающим, резким, как удар хлыста, звуковым эффектом выскочил омерзительный скример — искажённое, бледное, как у трупа, лицо с пустыми глазницами. Реакция Итадори была мгновенной и инстинктивной, подобной срабатыванию боевого рефлекса: он подскочил на месте так, будто от этого прыжка зависела его жизнь, едва не сверзившись с дивана от животного, леденящего кровь страха. Миска с попкорном, подброшенная его резким движением, совершила короткий, но эффектный полёт, с глухим стуком приземлившись на пол и рассыпав своё содержимое белым снегом по тёмному ковру. Его руки, ищущие хоть какую-то опору в этом мире внезапного ужаса, мёртвой хваткой вцепились в первый попавшийся объект. Этим объектом, к его глубочайшему ужасу и запоздалому смущению, оказалась левая рука Фушигуро — он сжимал её с такой силой, что наверняка оставил бы синяки. — Ой, прости, пожалуйста, — хрипло выдохнул Итадори, когда его пульс немного замедлился, и он осознал, что едва не вырвал другу конечность. Он поспешно, словно обжёгшись, отпустил его руку и вжался спиной в диван, надеясь, что в темноте не видно, как пылают его щёки. — Ничего страшного, — спокойно, почти буднично ответил Мегуми, и в его голосе не было ни тени насмешки. Вместо этого он, на подтверждение своих слов, сам протянул раскрытую ладонь обратно, его длинные бледные пальцы едва заметно дрогнули в воздухе. — Если тебе настолько страшно, то можешь держать меня за руку и дальше. Я не против.       «Зачем отказываться, если он сам, по собственной воле предложил? — вихрем пронеслось в голове у Юджи, пока его сердце совершало кульбит где-то в районе горла. — Это ведь просто дружеский жест поддержки, ничего более». Он, затаив дыхание, словно боясь спугнуть этот момент, осторожно вложил свою горячую, чуть влажную от пота ладонь в прохладную руку Мегуми и, окончательно осмелев от его молчаливого, непротивящегося согласия, медленно, дюйм за дюймом, опустил свою голову ему на плечо. Ткань его форменной рубашки пахла кондиционером для белья и чем-то неуловимым, тем самым «холодным ночным воздухом». «Господи, пожалуйста, пусть он будет не против», — мысленно взмолился Юджи, боясь даже дышать. Мегуми на это внешне никак не отреагировал, ни один мускул не дрогнул на его лице, только лишь всё его тело на какую-то долю секунды напряглось, словно стальная пружина, а затем медленно, почти незаметно расслабилось. Итадори принял это за немое, стеснительное согласие и сам наконец позволил себе расслабиться, наслаждаясь этим пьянящим чувством незапланированной близости.       Они оба, погружённые в свои наивные, тёплые мысли, ничего не заподозрили, когда сюжет фильма начал совершать неожиданный, крутой поворот. Сначала пара на экране, пережившая вместе все ужасы и победившая главное зло, начала целоваться — долго, нежно и проникновенно, под аккомпанемент лиричной музыки. «Что в этом такого? — думали они почти синхронно, каждый про себя. — Они ведь выжили, они счастливы и, несомненно, любят друг друга». Затем, не вызывая никаких подозрений, последовала сцена пышной, красивой свадьбы. И вот оно — должно быть, долгожданный HAPPY ENDING! Мир спасён, зло повержено, пара воссоединилась узами брака, и титры, по всем законам жанра, должны были бы уже плыть по экрану. Это было бы идеальное место для окончания и без того затянутого, вымотавшего им нервы фильма. Но, видимо, режиссёры и сценаристы решили, что оставлять зрителя в таком безмятежном состоянии слишком просто. После того как отгремели свадебные фанфары и гости разошлись, главные герои, молодожёны, решили провести свою первую брачную ночь со всем пылом обретённого счастья. Мужчина, с грацией хищника, подхватил свою возлюбленную на руки и благоговейно опустил её на огромную, застеленную алым шёлком кровать. А затем его руки начали медленное, чувственное путешествие по её телу, изучая каждый изгиб, а губы принялись выцеловывать, вбирать в себя каждый открытый участок кожи, от ключиц до живота. Звуки влажных поцелуев и сбивчивого дыхания заполнили комнату, многократно усиленные динамиками телевизора.       Итадори почувствовал, как внутри него поднимается целый шквал панического, неконтролируемого возбуждения, жаркой волной приливая к низу живота. Он понятия не имел, как ему унять этот предательский, наливающийся тяжестью стояк, который, казалось, сейчас прожжёт дыру в ткани его брюк. Что, чёрт возьми, делать в ситуации, когда человек, в которого ты тайно и безнадёжно влюблён, сидит рядом, в опасной, интимной близости, и держит тебя за руку, а по телевизору, который вы вместе смотрите, молодожёны решают заняться откровенным, ничем не прикрытым сексом? У Итадори не было ответа на этот вопрос, его мозг, парализованный смесью ужаса и желания, отказывался генерировать хоть сколько-нибудь разумную мысль. Поэтому ему не пришло в голову ничего лучше, кроме как в панике перевести свой взгляд на Фушигуро. Картина, которая перед ним предстала в неровном, мерцающем свете экрана, должно быть, навечно выжглась на подкорке его сознания, став одним из самых ярких и судьбоносных воспоминаний.       Фушигуро смотрел в телевизор во все глаза, да так пристально, будто от этого зависела его жизнь, а его лицо — обычно бледное, словно фарфоровая маска — сейчас пылало ярко-красным, лихорадочным румянцем, распространившимся даже на кончики ушей и шею. Ощутив на себе жгучий, осязаемый взгляд больших светло-карих глаз, он резко повернул голову. Итадори абсолютно не отличался оттенком красного на своих пылающих щеках, но в его широко распахнутых глазах читалось не столько разделённое возбуждение, сколько глубочайшее, парализующее удивление. Поняв всю чудовищную абсурдность и двусмысленность сложившейся ситуации, Мегуми на долю секунды прикрыл глаза, а когда открыл — в них уже читалась не паника, а какая-то отчаянная, холодная решимость. Он принял свойственное себе выражение лица — маску спокойной сосредоточенности, — и решил, что другого такого момента судьба им может и не предоставить. Кончиками пальцев свободной, левой руки — тех самых, что могли призывать чудовищ из тени, а сейчас слегка подрагивали — он нежно, почти невесомо коснулся талии Юджи, ощущая жар его тела даже сквозь ткань футболки, и с силой, которой тот никак не ожидал, но которой не мог сопротивляться, властно потянул его на себя. Их губы соприкоснулись — сначала неуверенно, на пробу, в невинном, почти детском поцелуе, который, однако, прошил их обоих разрядом электрического тока. Отстранившись спустя целую вечность, сжатую в пару секунд, они смотрели друг другу в глаза, не в силах разорвать этот зрительный контакт. От неловкости, от запредельной остроты момента оба, кажется, напрочь забыли, как дышать, и воздух между ними, казалось, можно было резать ножом. Первым прервать эту звенящую, тягучую тишину решился Фушигуро. Его голос прозвучал непривычно тихо, с хрипотцой, которую он сам не узнал. — Извини… — пробубнил он, трусливо отводя взгляд в сторону, в тёмный угол комнаты, чтобы не видеть реакции на своём поступке. Внутри у него всё сжималось от ледяного ужаса, что он только что всё разрушил. — Это... это случайно произошло. Я не хотел... — Н-нет, ничего... всё в порядке, — с толикой сильнейшего, неописуемого смущения, но без тени отторжения, выдохнул Итадори. Его голос дрожал, как натянутая струна. А затем, набрав в лёгкие побольше воздуха для храбрости, он добавил то, что перевернуло мир Мегуми с ног на голову: — Знаешь... я бы даже не против это повторить. Сейчас же. — Хм... — Этот короткий смешок сорвался с губ Мегуми прежде, чем он успел его проконтролировать. Он снова посмотрел на Юджи, и теперь в его глазах, помимо всё ещё пылающего желания, плескалась опасная, игривая искра уверенности. — Странно вообще-то от тебя такое слышать, Итадори. Весьма неожиданное признание. — Почему это странно? — искренне возмутился Юджи, всё ещё красный как рак. — Я, по-твоему, не могу хотеть поцелуя? — Потому что для меня, да и для всех остальных, ты всегда выглядишь до чёртиков неуверенно и неестественно скованно во всём, что касается... подобных вещей. Ты краснеешь, заикаешься и переводишь всё в шутку. — Когда это вы все успели обсуждать меня в подобном ключе за моей спиной?! — Заткнись, — беззлобно, но с нажимом бросил Фушигуро, и в его голосе послышалась усталая, почти ласковая интонация. Ему до смерти надоел этот ненужный, отвлекающий разговор. Более того, он не знал, что ему делать дальше. Факт, перевернувший всё его существо, только начал доходить до него: человек, которого он любит, не отверг его. Он не против. Он не против его прикосновений, его поцелуев, его чувств. Мир сузился до этого дивана и их двоих. — Раз ты так сильно хочешь, чтобы я заткнулся, — с внезапной, пьянящей дерзостью, рождённой из того же отчаяния, произнёс Юджи, глядя ему прямо в глаза, — тогда заставь меня. Поцелуй меня снова.       Мегуми медлил, застыв в этой точке невозврата. Он прекрасно, до дрожи в коленях осознавал, что, если он поступит именно так, если поддастся этому сокрушительному порыву, то уже не сможет остановиться, и обратной дороги не будет. Вся его жизнь, выстроенная на контроле и подавлении эмоций, рухнет в один момент. Он вслушивался в оглушительный, как набат, звук биения собственного сердца, которое отдавалось тяжёлым, пульсирующим эхом в висках, в груди, в кончиках пальцев. На заднем фоне из телевизора уже вовсю слышались откровенные, высокие стоны актрисы и ритмичные, размашистые, влажные шлепки тела о тело. Член Фушигуро, и без того подававший признаки жизни, начал предательски, до боли набухать, и тонкая, светлая ткань его форменных брюк очень хорошо, до неприличия откровенно выдавала его состояние. Мегуми метался взглядом, не решаясь снова посмотреть на Итадори, боясь увидеть в его глазах страх или, что хуже, жалость. Его взор заметался и случайно остановился на брюках его друга, а точнее — на точно таком же красноречивом бугорке, который тот отчаянно и безуспешно пытался скрыть скрещенными руками. — Эй, Итадори, — голос Мегуми внезапно сел, став низким и мелодичным, полным какого-то нового, опасного понимания. Он осознал, что они в одной лодке. — Ммм? — это всё, что смог выдавить из себя Юджи, чей голос, казалось, покинул его окончательно. — Да у тебя же... у тебя тоже встал. — У кого угодно бы встал на таком фильме! — в отчаянии прошипел Итадори, но это было жалкое оправдание. А затем, в порыве встречного откровения и желания сравнять счёт, он убрал одну руку от собственного паха и решительно, хоть и с дрожью, устремил её к пиджаку Фушигуро. Его пальцы сжали лацкан и одним быстрым, резким движением оттянули его в сторону, открывая обзор. — Смотри-ка, у тебя тоже стоит. Так что мы квиты. — Если хочешь... — начал Фушигуро, и его голос прозвучал до странности ровно для того безумного предложения, что слетело с его губ. Вместо ответа он действовал: мягко, но неумолимо он толкнул Итадори на сиденье дивана, заставляя того лечь на спину, и навалился сверху, нависая над ним, словно живая тень. — Что... что ты сейчас предложил? — Итадори удивлённо, с примесью паники, взглянул на него снизу вверх, часто хлопая ресницами. Их лица теперь были в считанных сантиметрах друг от друга. — Уши прочисть, — с лёгкой, почти высокомерной усмешкой, которая совершенно не вязалась с его пунцовыми щеками, повторил Мегуми, чеканя каждое слово. — Я сказал, давай помастурбируем друг другу. Это называется «взаимопомощь».       Юджи смотрел на него, не отрываясь, не в силах отвести взгляд и не в силах осознать, что происходит. Его мозг, перегруженный информацией, отказывался анализировать реальность. Это сон? Это розыгрыш? Он шутит или говорит абсолютно серьёзно? Есть ли в этом всём какой-то подвох? Он судорожно моргал, утопая в океане сомнений, страха и пьянящей, щемящей надежды. — Ну же, не робей, мой храбрый герой, — этот шёпот, жаркий и влажный, раздался у самого уха Итадори, опаляя нежную кожу обжигающим дыханием, от которого по всему телу побежали колючие мурашки. Попутно этим словам Мегуми начал медленно, дюйм за дюймом, оттягивать ворот его футболки вниз, оголяя смуглую шею и ключицу, и прикоснулся к ней своими горячими, сухими губами — сначала невесомо, а затем всё более настойчиво. Он целовал его в шею, в пульсирующую жилку, окончательно давая понять без слов, что его предложение прозвучало на полном, абсолютном серьёзе. В его потемневших глазах, когда он отстранился, читался откровенный вызов. — Недавно ты так яро, с таким вызовом просил меня тебя поцеловать, а теперь, когда дело дошло до сути, до реальных действий, тут же замялся и струсил. Выходит, мои слова о твоей неуверенности в подобных вещах были чистой, кристальной правдой. Ты весь — громкие слова. — Мы не говорили о том, чтобы суть дела дошла до обоюдной мастурбации! — прошипел Юджи, отчаянно цепляясь за остатки здравого смысла. — Может быть, — уклончиво согласился Мегуми, полностью беря контроль над ситуацией в свои руки, в прямом и переносном смыслах. Его пальцы, ловкие и целеустремлённые, опустились ниже и начали расстёгивать пуговицу на ширинке Итадори. — Что... что ты делаешь?! — судорожно спросил тот, инстинктивно схватив Фушигуро за запястье, останавливая его. Его пальцы дрожали. — А ты как думаешь? — с какой-то поистине чертовской, порочной усмешкой в голосе вопросил Мегуми, и от этого низкого, вибрирующего тона у Юджи всё внутри перевернулось. — Я готовлюсь к проведению вышеупомянутой обоюдной мастурбации с объектом моего интереса, то бишь с тобой. — Итадори, заворожённый и парализованный, внимательно, до мельчайших деталей разглядывал лицо напротив, силясь изучить и понять всю гамму эмоций, что скрывалась за этой маской дерзости. — Чего это ты так покраснел, а, Юджи? Не думаю, что ты ни разу в жизни не занимался этим сам с собой. А тут, ко всему прочему, чистая взаимовыручка, — всё с той же лёгкой, поддразнивающей шутливостью в голосе сказал Мегуми, вводя парня под собой в ещё больший ступор и краску. — Какая ещё, к чёрту, взаимовыручка? — в полнейшем недоумении и шоке переспросил Юджи, боясь даже пошевелиться. — Какая-какая? Обыкновенная. Взаимовыручка — это, когда в критической, тяжёлой ситуации ты протягиваешь руку помощи своему другу или близкому человеку, и наоборот. Это базовый принцип коммуникации. А в данной конкретной ситуации мы как бы «спасаем друг друга от мучительного одиночества» и снимаем накопившееся напряжение. Понимаешь? — смеясь тихим, грудным смехом, подытожил Мегуми, продолжая прерванное на полпути действие. Он окончательно, одним слитным движением расстегнул ширинку и медленно, дразня, начал стягивать брюки с Юджи. — Поверь мне на слово, мои пальцы способны на многое, гораздо большее, чем ты можешь представить. — Ладно, всё, я сдаюсь! Я не против! — скороговоркой выпалил Юджи, окончательно капитулируя под этим натиском, и, резко приподнявшись на локтях, сам поцеловал его в губы. Их поцелуй получился смазанным, рваным, неуверенным — их зубы слегка столкнулись, — но именно эта неуклюжесть, эта юношеская неопытность только сильнее заводила Мегуми. Пьянящее, сладкое чувство, что он только что украл самый первый, самый ценный, самый невинный поцелуй человека, в которого так давно и безнадёжно влюблён, было сродни чистейшему экстазу. Мегуми не стал останавливаться на достигнутом и, движимый первобытным голодом, решительно стянул с Юджи брюки вместе с трусами, скинув их небрежным комком на пол, к россыпи попкорна и перевёрнутой миске. — Я не хочу быть здесь единственным полуголым, это нечестно, — запротестовал Юджи, обретя крупицу самообладания. Он не стал ждать и, расстегнув ширинку, уже сам медленно стянул с Мегуми брюки вместе с бельём до колен. Однако смущение всё ещё не отпускало его до конца, и он инстинктивно, словно защищаясь, обхватил собственный возбуждённый член ладонью. — Убери руку, чего я там не видел? Мы в одной лодке, забыл? — повелительно, с лёгким нетерпением бросил Мегуми. — Да я не помню, чтобы вообще когда-либо находился рядом с тобой без одежды, чтобы ты мог что-то «видеть»! — огрызнулся Юджи, но в его голосе не было злости, только смущение. — Да ну тебя, невыносимый ты человек. Давай сюда свою руку, — вскрикнул недовольно парень и, схватив его за запястье, убрал руку Юджи в сторону.       Юджи пододвинулся ближе к его паху и, наконец, открыл полный обзор. Секунду помедлив, он обхватил правой рукой горячий, пульсирующий ствол Фушигуро и сильно, но бережно сжал, отчего тот издал свой первый, сдавленный, низкий стон, прикусив губу. Юджи провёл большим пальцем по влажной, истекающей перламутровой каплей головке и, не став больше тянуть, начал двигать рукой, задавая медленный, томительный ритм.       Фушигуро, не желая оставаться в долгу, бережно, но крепко обхватил член Итадори. Его ладонь оказалась на удивление большой, с длинными, музыкальными пальцами, что позволило ему обхватить основание полностью, без остатка. Его приятные, аккуратные, выверенные движения по возбуждённой, пульсирующей плоти, полные знания дела, приносили Юджи незабываемые, ослепительные ощущения и почти детский восторг. Юноша неожиданно для себя самого начал подаваться бёдрами навстречу его ладони, а с губ сорвался первый громкий, протяжный стон, который он был уже не в силах сдержать. Итадори слегка изогнулся в спине, словно натянутый лук, или ластящаяся кошка, когда ладонь Мегуми прошлась по самой чувствительной, оголённой зоне на головке его члена. По всему его разгорячённому телу пробежал табун мурашек. Попутно он и сам не забывал делать своё дело, ускоряя темп. Ощущение чужой, твёрдой, горячей плоти внушающих размеров, отдающейся в его ладони довольной, частой пульсацией, возбуждало его ничуть не меньше, чем действия его друга.       Это впервые в жизни, когда его члена касался кто-то другой. И этим другим был не кто-то абстрактный, а человек, в которого он был так глубоко, так безнадёжно влюблён. Осознание этого факта доставляло ему гораздо более сильное, почти запредельное удовольствие, чем если бы это делал кто-то посторонний. Мегуми мастурбировал ему аккуратно, бережно, но в то же время с явным знанием анатомии, что наводило на мысли о его осведомлённости в этом деле, что, впрочем, было неудивительно. Ведь он тоже парень, и у него есть собственное тело. Мозг Итадори отключился окончательно, передав бразды правления инстинктам и эмоциям. Юджи в порыве страсти сильнее, почти до боли сжал ствол Мегуми, что вырвало у того новый приглушённый, низкий стон. Он чувствовал, как член в его руках напрягается, твердеет и отдаётся пульсацией, когда тот приближался к пику. Мегуми же, будучи чутким и внимательным, не давал кончить Юджи слишком быстро, продлевая пытку: когда парень под ним уже начинал стонать всё громче и громче (и это могло повлечь за собой крайне неловкие расспросы утром), тяжело и рвано дышал, кусая губы до красноты, и до боли сжимал свою ладонь на его члене, тот намеренно замедлял темп почти до нуля или вовсе убирал руку.       Мегуми свободной левой рукой задрал футболку на Итадори до самой шеи, полностью оголяя его широкую грудь и рельефный, твёрдый живот. Он наклонился и начал медленно, с наслаждением вылизывать языком каждый сантиметр разгорячённой, солоноватой на вкус кожи, прокладывая влажную дорожку. А когда он дошёл до одного из сосков, то вобрал его в рот целиком, начал аккуратно, но настойчиво вылизывать, иногда слегка прихватывая зубами и оттягивая его. Юджи при этом прерывисто и тяжело дышал, его грудная клетка ходила ходуном, и почти каждый его выдох переходил в сдавленный стон.       Ощущая приближение скорой, неотвратимой, как цунами, разрядки, оба инстинктивно ускорили темп собственных рук. Движения стали рваными и лихорадочными. Мегуми оставлял собственнические укусы и ярко-красные засосы на шее Итадори, метя свою территорию, и спустя пару-тройку финальных, размашистых движений руками, они кончили одновременно, с хриплыми, сорванными криками утонув в белой, обжигающей вспышке наслаждения. Когда Юджи, спустя, казалось, целую вечность, пришёл в себя и смог разлепить веки, то посмотрел в глаза напротив. В них читалось глубокое, всепоглощающее удовлетворение и что-то ещё — что-то тёплое, светлое и невыразимо нежное, — то, чего он никогда раньше не видел в глазах у вечно хмурого, сдержанного Фушигуро. — Итадори. — А... Эм... Да? — замялся Юджи, всё ещё не в силах восстановить дыхание, но всё же смог выдавить из себя хоть какой-то осмысленный ответ. — Я люблю тебя, — это прозвучало так просто, так буднично, словно он сообщал о погоде на завтра. Но в его глазах светилась такая глубокая, обнажённая уязвимость, что у Юджи перехватило дыхание снова. Итадори не знал, как правильно ответить на такое признание — сценарий их вечера не предусматривал этой части, и никто не дал ему инструкцию. Поэтому он просто молчал, глядя на Мегуми огромными, удивлёнными, сияющими влажным блеском глазами, и лишь крепко сжал свои искусанные губы. Мегуми не мог вынести эту затянувшуюся паузу, эту детскую растерянность на лице своего пока что просто друга, и просто тихо, с облегчением и любовью засмеялся, уткнувшись лбом в его плечо. — Я же говорил тебе, что в подобных вещах ты до ужаса неуверенный и скованный. В этом весь ты. — Ничего подобного! — наконец-то взорвался праведным гневом Юджи. — Я не неуверенный, я просто... ошарашенный! — Да-да-да, конечно, именно так, — продолжал тихо посмеиваться Мегуми. Юджи не стал больше спорить словами. Он просто резко схватил его за ворот измятого пиджака и с силой потянул на себя. Решительно, собственнически прикоснулся своими губами к его и неумело, но настойчиво углубил поцелуй, обхватив его плечи обеими руками, словно боясь, что его сейчас отнимут. Мегуми не стал отставать и ответил на поцелуй со всем пылом своих наконец-то высвобожденных чувств. Когда воздуха в лёгких предательски начало не хватать, они, тяжело дыша в унисон, отстранились, и Юджи наконец-то смог с достоинством ответить на его колкость: — Я тоже люблю тебя, слышишь? И я не неуверенный, я просто был удивлён! Это огромная разница. — Ты будешь моим парнем? Официально? — тихо спросил Мегуми. — Да. Конечно, да. Как будто могут быть другие варианты.       Они вышли в коридор, и дверь в гостиную закрылась за ними с тихим, почти благодарным вздохом — так выдыхает человек, переживший бурю и увидевший первые лучи солнца сквозь расступающиеся тучи. В коридоре царил совершенно иной мир, погружённый в глубокую, обволакивающую ночную тишину, нарушаемую лишь редким, приглушённым потрескиванием старых деревянных панелей, остывающих после жаркого дня. Мягкий, приглушённый свет немногочисленных ночных светильников, разливающийся тёплыми, янтарными лужицами по отполированному полу, казался почти интимным после слепящего света экрана и яркого, прожекторного света люстры в гостиной. Весь мир вокруг них словно замер, затаил дыхание, давая им эти последние мгновения наедине перед тем, как сон окончательно разведёт их по разные стороны.       Итадори шёл чуть впереди, но не потому, что торопился уйти, а потому что не знал, куда деть руки и как унять эту сладкую, ноющую дрожь в кончиках пальцев, которые ещё помнили тепло кожи Мегуми. Его шаги были немного неровными, как у человека, который только что заново учится ходить по земле. Он машинально стряхивал с волос последние крошки попкорна, и те, словно крошечные белые хлопья, беззвучно оседали на тёмный ворс ковровой дорожки. Когда он обернулся, его глаза, влажно блестевшие в полумраке, встретились с глазами Мегуми, и на его губах расцвела та самая улыбка — не ослепительная и громкая, какой она была обычно, а тихая, почти застенчивая, полная какой-то новой, трепетной благодарности. Благодарности за этот вечер, за этот страх, за этот смех, за признание, которое всё поставило на свои места.       Они остановились у двери в спальню Мегуми, которая была первой по коридору. Это была самая обычная дверь из светлого дерева, ничем не примечательная, точно такая же, как и дверь в комнату самого Юджи. Но сейчас она вдруг обрела какой-то сакральный, символический смысл, став своего рода порталом, границей, за которой заканчивалось их совместное «сейчас» и начиналось неопределённое, полное надежд «завтра». Мегуми взялся за дверную ручку — прохладный металл приятно остудил его всё ещё горячую ладонь, — но медлил, не решаясь нажать на неё и войти внутрь. Он стоял вполоборота к Юджи, и свет из окна в конце коридора, серебристый свет луны, проходя сквозь лёгкую, полупрозрачную занавеску, мягко очерчивал его острый профиль, делая его похожим на фарфоровую фигурку — такой же прекрасный и такой же, на первый взгляд, хрупкий.       Юджи сократил расстояние между ними одним лёгким, почти бесшумным шагом. Он не стал хватать его за руку, не стал заключать в объятия, помня о том, что их учитель, обладающий, казалось, всевидящим Шестым глазом, мог всё ещё где-то рядом. Вместо этого он просто приблизил своё лицо к лицу Мегуми, на мгновение задержав дыхание, чтобы вдохнуть его запах — смесь мыла, холодного ночного воздуха и того самого, едва уловимого, ставшего родным аромата его кожи, который не могли перебить ни запах попкорна, ни стресс этого вечера. А затем, зажмурившись, как перед прыжком в воду, быстро, почти невесомо, одними лишь губами, чмокнул его в щёку — тёплую, всё ещё хранящую слабый, угасающий румянец.       Это прикосновение было до того лёгким, мимолётным и невинным, что его можно было бы принять за случайное дуновение ветерка. Но для них обоих оно прозвучало оглушительнее самого громкого признания. Оно было обещанием. Не страстной ночи, не жарких объятий, а чего-то гораздо более глубокого и долговечного — совместного утра, на которое они проснутся с мыслью друг о друге; долгого, наполненного трудом и взаимной поддержкой дня, где будет место и изнурительным тренировкам, назначенным Годжо, и тихому смеху над общей трапезой; и ещё одного такого же вечера, когда они, возможно, снова посмотрят фильм — только на этот раз выберут что-нибудь без скримеров и пометки «строго +18». — Сладких снов, Фушигуро, — прошептал Юджи, отстраняясь. Его голос был наполнен такой концентрированной, тёплой нежностью, что, казалось, её можно было пить, как горячий чай в холодный день. — Сладких снов, Итадори, — ответил Мегуми, и его губы тронула та самая, невероятно редкая, почти драгоценная улыбка, которую он больше не пытался спрятать. В его глазах читалось спокойное, уверенное счастье.       Мегуми наконец нажал на ручку и скрылся за дверью своей комнаты. Юджи постоял ещё пару секунд, глядя на закрытую дверь, словно пытаясь взглядом прожечь в ней отверстие и увидеть, как его парень (теперь он мог так его называть!) готовится ко сну. Затем развернулся и на подкашивающихся, ватных ногах направился к своей собственной двери. Его переполняли эмоции — такая гремучая смесь из облегчения, радости и всё ещё тлеющего, но теперь уже уютного, а не жгучего, возбуждения, что он не знал, сможет ли вообще уснуть. Оказавшись у себя в комнате, он не стал включать свет, а просто рухнул на кровать лицом в подушку, обхватив её руками, и широко, глупо улыбался в темноту, прокручивая в голове каждый момент этого сумасшедшего вечера. Он всё ещё слышал в ушах слова Мегуми: «Я люблю тебя».       А сам Фушигуро, прислонившись спиной к своей закрытой двери, прижал ладонь к тому месту на щеке, которого только что коснулись губы Юджи. Место всё ещё горело, и он по-детски, но бережно тёр его кончиками пальцев, словно стараясь навсегда впитать это ощущение в кожу. «Я тоже люблю тебя», — прошептал он в темноту своей комнаты, и эти слова, сказанные в полном одиночестве, но адресованные самому дорогому человеку, были самой чистой правдой из всех, что он когда-либо произносил.       И в этом простом, лишённом жара и отчаянной страсти, но наполненном тихой, уверенной нежностью прощании, в этом обещании нового дня, было гораздо больше любви, чем во всех просмотренных ими фильмах вместе взятых. Потому что это была не игра актёров и не сценарный ход. Это была настоящая, живая, трепетная любовь. Их любовь. Такая же упрямая и громкая, как Итадори, и такая же глубокая и молчаливая, как Фушигуро. Любовь, которую, пусть и с изрядной долей ворчания и угроз, благословил даже тот, кому она была неподвластна — их эксцентричный и, как оказалось, бесконечно заботливый учитель, для которого счастье учеников было важнее любых правил.