Так и живут

Гараку за семьдесят. Его чёрные волосы уже давным-давно белые, как снег, и он собирает их в кокетливый хвост как подросток. У Гарака квартира с большой мастерской и ручная ящерица Мила в огромном террариуме. Когда он уезжает, чтобы проведать отцовский дом, Милу кормит Джулиан. Джулиану за пятьдесят. У него седые виски и борода, очки, смешливые морщинки вокруг глаз, и он живёт напротив. Он весь такой одновременно мягкий и колючий; бывший доктор. «Доктора бывшими не бывают», — смеётся Джулиан и толкает Гарака в плечо. Когда он на медицинских конференциях, Гарак поливает его фикус, который сам же и подарил. Они оба на пенсии. Читают одни и те же книги — иначе что ещё обсуждать за обедом? — по выходным ходят в театр и беспрестанно спорят. В общей сложности они прожили более ста двадцати лет, а в обществе друг друга ведут себя как мальчишки: спор ради спора, главное — процесс. Три раза в неделю, ровно в два часа дня, они собираются за обедом в квартире Гарака, потому что, по мнению самого Гарака, там теплее. Сегодня, во вторник, они снова сидят на диване в гостиной и обсуждают литературу. На Гараке вязаный свитер, а на Джулиане тёплая фланелевая рубашка в клетку, и они соприкасаются плечами и бёдрами. Они тянутся за своими горячими чашками одновременно, путают их и со смехом возвращают обратно. Джулиан ненавидит травяные успокаивающие отвары Гарака, а Гарак терпеть не может фруктовый чай Джулиана. Так и живут. Однажды бросают философию и принимаются за научную фантастику. — Представь, Гарак, — смеётся Джулиан, — двадцать четвёртый век, далёкая космическая станция, и я — её главный врач! — Мой дорогой, — Гарак смешно раскрывает глаза, — уж скорее я буду какой-нибудь инопланетной ящерицей, чем вы — главным космическим доктором. — Я хороший доктор. Не обижается, но напоминает об этом, будто Гарак мог забыть. — О, я нисколько не сомневался в этом! Но вы совершенно невыносимы, и, боюсь, общаться с вами могу только я. Каждую среду гуляют в парке. Джулиан держит Гарака под руку, потому что Гарак плохо слышит, особенно на улице, и говорить приходится чуть ли не прямо ему на ухо. Это официальная причина. О других причинах они попросту не думают. Моросит дождь, Гарак держит в свободной руке зонт, а худой и длинный Джулиан жмётся к его тёплому боку и сердито говорит о том, что не относить Волка Ларсена к отрицательным персонажам — это, как минимум, цинично. — Мой дорогой, но что же в нём такого отрицательного? Он всего лишь пытается взять от жизни всё, что она может ему дать. Если вы упрекаете его в этом, то наша долгая дружба не принесла никаких плодов, как бы меня это ни печалило. — Он не берёт, а отбирает. Это разные вещи, Элим, — бурчит Джулиан и рассеянно поправляет на носу влажные очки, — Волк Ларсен живёт за счёт других, и Хэмп прав, осуждая его. Идут медленно. Так медленно, что их без труда перегоняют и спортсмены, и мамочки с детьми, и собачники: все, кого можно встретить в парке в любую среду. Как и в любую другую среду, им совершенно нет дела до окружающих. Нет дела до мелкого противного дождя, до серых туч, до слетающих с деревьев жёлтых листьев. — Но ведь он не причинил вашему дорогому Хэмпу никакого вреда. Более того, они общаются совершенно по-дружески. Обсуждают литературу и спорят — ну как мы с вами, мой милый Джулиан. Разве можно осуждать своих друзей? — И можно, и даже нужно. Иначе как друзья узнают, что ведут себя неправильно? — Вы действительно бесконечно жестоки, мой дорогой, — Гарак беззлобно журит его в ответ, вокруг глаз — искорки морщинок. Джулиан просто смеётся в ответ: искренне, запрокидывая голову и доверчиво открывая горло. Когда Гарак устаёт, то с оханьем садится на скамейку, предварительно расстелив пакет: не хочется намочить брюки. Он почти что игриво хлопает себя по коленке, приглашая сесть и Джулиана, и тот преувеличенно раскрывает глаза в притворном возмущении. — Как грубо, мой дорогой Элим! — фыркает он и качает головой. — Что? — уголки губ Гарака смешливо поднимаются. Он прикладывает пальцы к уху, всем собой показывая, что ничегошеньки не слышит. Джулиан знает, что Гарак тот ещё манипулятор. Знает, что он склонен преувеличивать, чтобы добиться желаемого. Знает, что Гарак просто хочет, чтобы Джулиан наклонился и сказал ему это прямо на ухо. Джулиан опирается руками в собственные колени, сгибаясь пополам, и подносит губы практически к чужому уху. — Как. Грубо. Элим, — членораздельно произносит он; на его губах лукавая улыбка. — Ах. Вы неисправимы, мой дорогой, — вопреки словам, улыбается в ответ: слишком уж широко, и радостно, и довольно, показывая зубы, — вам лишь бы упрекнуть меня в чём-то, хотя я всего лишь заботился о вас. — Ваши старые колени не выдержат меня. Я бы не хотел везти вас в больницу, — язвит. Знает, что Гарак не обидится. Гарак никогда не обижается. Их перепалки и взаимные оскорбления — норма с самого начала их знакомства, без них эти отношения были бы гораздо более пресными. Так и живут. По воскресеньям всегда театр. В театре каждый раз пятый ряд, каждый раз одиннадцатое и двенадцатое место. Расстраиваются, если места уже заняты. Джулиан дальнозоркий и хорошо видит сцену, Гарак пользуется биноклем и комментариями Джулиана. Любят сатиру, особенно — Гарак. Однажды Джулиан видел, как он проронил пару скупых слезинок после оперы. Касаются друг друга локтями, деля один подлокотник. Возвращаются домой, кутаясь в шарфы: затемно, под руку, с острыми обсуждениями и спорами. О сатире удобно спорить, и их мнения всегда отличаются на сто восемьдесят градусов. Сегодня ходили на классику. Джулиан в восторге от «Гамлета», Гарак в пух и прах критикует Шекспира. Оба сходятся на мнении, что актеры играли потрясающе. — На одной актёрской игре далеко не уедешь, Джулиан, — ворчливо. Джулиан толкает его в плечо: — Вы просто расстроились, что не удалось взять автограф, признайте, — подначивает. — Автограф! Какого же вы обо мне забавного мнения, а? Вы так уверены, что для меня важен какой-то клочок бумаги с подписью? Джулиан вспоминает подаренную Гараку деньрожденную открытку с парой добрых слов и припиской «от Джулиана» — она до сих пор сентиментально стоит у Гарака на полке рядом с книгами. Джулиан думает о ней и промалчивает, позволяя Гараку на сегодня победить в споре. Пусть будет уверен, что последнее слово за ним. Джулиан не собирается использовать их дружбу ему в упрёк. Пожимают друг другу руки и расходятся по квартирам. Гарак кормит Милу, Джулиан поливает фикус. Ужинают в одиночестве, принимают душ и забираются в кровати. Кровать Джулиана двуспальная, а Гарака — односпальная. Иногда Джулиан шутит, что если бы они съехались, он был бы готов пожертвовать квартирой, но забрал бы свою кровать. Гарак только загадочно улыбается на это. Загадка — его неотъемлемая часть. Гарак всегда просыпается поздно, а Джулиан чересчур рано. Иногда, особенно зимой, солнца ещё даже не видно на востоке, а Джулиан уже на ногах: читает, пишет. Не завтракает. Он очень любит готовить, но готовку для себя считает пустой тратой времени. Часто он может потратить полдня на приготовление обеда, если этот обед — с Гараком. Соседка снизу смеётся и про себя называет их престарелыми идиотами. Как можно не видеть дальше собственного носа, не понимает она, в очередной раз наблюдая, как эти двое спускаются под руку по лестнице, как мистер Башир придерживает мистера Гарака за поясницу, как они бережны и почти неразлучны — неужели всё это можно просто не заметить? Она, не в силах сдержать любопытство, ловит их по отдельности — что оказывается сложной задачей — и у каждого спрашивает, почему они никак не могут съехаться. Он до сих пор не может сказать о своих чувствах, вздыхает Гарак. Этому дураку очень трудно выразить что-то словами, сетует Джулиан. Так и живут. Поступками. Совсем скоро Рождество, и Джулиан уже планирует список блюд на их совместный праздник. Знает, что Гарак раскритикует его выбор, но от еды всё равно будет в восторге. Ему просто нравится ворчать, и он даже не задумывается, что Джулиан выучил все его кулинарные вкусы за годы их дружбы. Украшают, естественно, квартиру Гарака, потому что и праздновать будут именно там. В своей квартире Джулиан вешает пару гирлянд — да и всё, — и ему совсем немного стыдно за то, что он совершенно не пытается стараться ради самого себя. Ёлку приносит Джулиан, потому что бережёт больную спину Гарака. Справедливо будет уточнить, что Гарак к этому моменту уже выгребает из полок все украшения: старинные, ручной работы, до того симпатичные, что если бы Джулиан увидел их в магазине, то, не задумываясь, потратил бы на них все деньги. Красочные шарики с зимними узорами, маленькие сказочные керамические звери, чудные разноцветные гирлянды… — предвкушение охватывает всё тело, хотя такие рождественские сборы происходят каждый год. Пахнет мандаринами и корицей. Пользуясь двумя парами рук, Джулиан и Гарак продвигаются на удивление неспешно. Больше времени тратят на разговоры и споры, чуть ли не с боем решая, куда повесить очередную игрушку. Их локти и пальцы постоянно сталкиваются, и они смеются каждый раз. Джулиан применяет нечестный приём, на секунду набросившись на Гарака с щекоткой и тут же уместив на верхушке ёлки не ангела, а нелепого крокодила, непонятно откуда взявшегося в коробке с украшениями. — Вы довольны, мой дорогой Джулиан? — скрещивает руки на груди, якобы сердито. Его подвижные брови сходятся к переносице, и он всем своим видом проецирует раздражение. Джулиан знает, что это раздражение — не больше чем просто маска и что на самом деле Гараку нравится всё это не меньше — а то и больше, — чем его соседу. Внимательный взгляд на гостиную — и Джулиан наконец удовлетворённо кивает. Квартира Гарака играет новыми, праздничными красками: она теперь даже уютнее в тысячу раз. Встречают Рождество вместе. Когда старинные часы в гостиной бьют двенадцать, выпивают шампанское, звонко чокнувшись изящными фужерами и скрепляя приход нового года объятиями. Джулиан дарит ему тёплый, вязаный и по-рождественски уродливый свитер и раритетный томик «Процесса» Кафки. Гарак дарит ему очередную рубашку — на этот раз в мелкий горох — которые Джулиан просто обожает, и подкрепляет это медицинским томиком из тех, что вышли совсем недавно и что он не успел пока изучить. Потом долго стоят на балконе, глядя, как мелкие снежинки вьются в воздухе и как весело гогочут дети внизу, на земле. Так и живут.