the subway

      Монотонный шум, эхом бьющийся о стены тоннеля со всех сторон, но приглушенный плотно закрытыми окнами, убаюкивал. Хосок ненавидит метро. Он вяло держится за поручни и пустующим сонным взглядом пялится в отражение окна. Рядом с парнем ещё десятки людей, которые выглядят точно так же сонно; так, словно в любой момент, оказавшись на горизонтальной поверхности, мигом уснут. На деле они бы посмотрели минуту-другую на эту поверхность и пошли бы дальше, потому что работа нужнее. Кому-то выплачивать кредит, кому-то — аренду квартиры, а кто-то, может, едва концы с концами сводит. Хосок не относит себя ни к одним из перечисленных. Ему повезло несказанно, так, как не везёт многим другим. Родители с измученной, но счастливой улыбкой махнули в столицу, у них — жажда нового, захватывающего, сложного: словом, они хотели ощутить жизнь; у Хосока — ничего подобного: ему всё равно, где быть и чем заниматься. Порой он живёт только мыслью о приставке, безжизненно ждущей его дома после работы. Возможно, она держит его здесь. А возможно, Хосок лишь хочет быть один.       Он не расстроился, когда уехали родители. Не расстроился, когда дом опустел почти втрое. Не расстроился, когда все обязанности оказались только на нём.       Хосок, может быть, только почувствовал себя одиноким. Лишь немножечко больше, чем раньше, если бы было время подумать.       Но Хосок пялится в отражение, не видя перед собой ничего. Иногда фокус сосредотачивается на взъерошенных волосах, торчащих в стороны. Иногда — цепляется за подрагивающие серёжки в ушах. Хосок видел это сотни раз. Он более не испытывает ни отвращения, ни восхищения. Холодное душащее смирение приходит вместо, а Хосок не против такого нейтралитета. Ведь это всяко лучше, чем с пеной у рта ненавидеть себя. В конце-концов, именно с собой и приходится проводить больше всего времени, как бы это ни было прискорбно.       Отражение тем временем расплывается, теряет свою чёткость, а затем всё вовсе исчезает. Появляется тьма, мерцанием становясь то светлее, то наоборот. И даже при такой пустоте, Хосок чувствует, как картинка замедленными рывками начинает кружиться. Она всё движется и движется, отключая не то, что нарастающее беспокойство, но и Хосока в принципе.       И юноша заснул, стоя в вагоне и вяло держась за поручень. Он выглядел умиротворённо, но так, словно и вовсе не от мира сего.       Рядом стоящий парень будто бы пребывал в такой же прострации, что и Хосок некоторое время назад. Его взор устремлён в отражение стекла, но глаза не видели ничего — фокус был на чём-то происходящем внутри, нежели на внешних факторах. До тех пор, пока он, Чонгук, не почувствовал, как ему в плечо тесно и тяжело упёрлось что-то. Тогда Чонгук нахмурился, переключился на картинку. Парень, что всю дорогу стоял рядом, спит?       У Чонгука бровь приподнялась, он всмотрелся в лицо парня. Его веки действительно закрыты. Полная безмятежность. Казалось, его в какой-то момент выключили, дабы сохранить и без того маленький запас энергии. Об этом говорили впадинки синяков под глазами; кроме того можно было даже приплести абсолютно беспорядочную причёску. Словно бы у него совершенно не было времени что-то с ней сделать.       Чонгуку интересно, чем занимается этот парень. Есть ли у него своя семья? Может быть, жена? С ребёнком? Может быть, поэтому он не высыпается настолько, что засыпает стоя в вагоне? Или он живёт один, но денег едва хватает на жизнь?       Чонгуку любопытно узнать, какие бывают сценарии жизни. По крайней мере, было любопытно до тех пор, пока, упирающееся в его собственное, плечо спящего парня не нажало сильнее. Чон метает взгляд на поручень и видит, что хватка незнакомца ослабла. Как бы он и вовсе не упал, ведь вагон местами потряхивает. Его следует разбудить, только вот Гук понятия не имеет, как именно это сделать. Позвать? Дотронуться? И то, и другое? А будет ли это нормально? Не обратят ли другие пассажиры чересчур много внимания на него?       Чонгук вновь нахмурился. Конфуз отпечатался на его ушах красным, пока спящий парень шумно бессознательно выдохнул.       Будто бы не отдавая себе отчёт, свободной рукой потянулся к чужой спине, дотрагиваясь где-то чуть выше поясницы.       — Извините, — неловко начинает он и не замечает никакой реакции.       Визуально Чон будто бы приобнимает парня. На этой мысли Гук поджимает губы, хотя в следующее же мгновение слегка хлопает по чужой спине и продолжает:       — Извините, Вы можете упасть.       Хосок в полудрёме приоткрывает глаза, слыша лишь какое-то «...жете упасть». Затем его веки под собственной тяжестью вновь опускаются. Мозг отказывается воспринимать какую-либо информацию, он хочет отдохнуть. Однако где-то на спине чувствуется чужая рука, и, хоть вагон забитый битком, отчего со всех сторон чужие тела могут соприкасаться, это конкретное прикоснование кажется неестественным.       «Просыпайтесь, пожалуйста» — доносится до полуотключённого сознания голосом обеспокоенным, но тихим достаточно, чтобы слышал только Хосок, насколько это вообще возможно, когда на одном квадратном метре недопустимо большое количество человек.       Чужая рука проезжается наверх к лопаткам, и Хосок наконец-то полностью открывает глаза, натыкаясь на собственное отражение в окне. Кажется, он... навалился на парня, что пытался его разбудить?       Чёрт возьми.       — Ох, боже! — шёпотом восклицает Хосок и отшатывается. — Простите, пожалуйста, — уже быстро тараторит он чуть громче, опустив голову в качестве поклона.       На чужом лице появляется слабая улыбка. Парень убирает свою руку и кладёт её в карман брюк.       — Всё в порядке. Я просто подумал, что было бы не хорошо, если бы Вы упали, — говорит тот.       Хосок виновато чешет затылок, затем нервным движением убирает чёлку со лба.       — Простите, мне очень жаль.       Хосоку хочется сквозь землю провалиться. Но, фактически, он и так под ней.       — Не волнуйтесь. Главное, не засыпайте вот так. — и Чонгук улыбается шире, слегка поджимая губы. Парень, виновник лёгкого переполоха, кажется, несколько старшего его самого. Это Чон понял практически сразу. В конце-концов, тот даже не в школьной форме, в отличие от самого Чонгука, которого выдаёт белая рубашка с эмблемой на груди и тёмно-зелёные клетчатые брюки. Парень же в рваных синих джинсах и растянутом чёрном свитере с воротом. Где-то в ногах у него, как и у Чона, рюкзак.       И всё же любопытно, кто он по масти.       А Хосок хотел бы уйти в другую часть вагона или даже в следующий, только бы подальше от этого позора. Но такое количество людей вряд ли пропустит его просто так, а не потому что надо выходить.       С другой стороны, отбрасывая неловкость, он действительно благодарен незнакомцу, ведь иначе можно было бы устроить личную жизнь с окном, креслами или ещё, не дай боже, чужими телами. Да и имитировать падающее домино в вагоне как-то не очень хотелось. Какой стыд.       И Хосок пялится в мерцающие за стеклом стены, затем — в открывающиеся взору станции, на которых столпились по разным кучкам люди в ожидании нужного маршрута. Он невидящим взором обводит людей, терминалы, стены, скамейки. А мыслями, быть может, уже отключился. Возможно, он снова спит, только уже с открытыми глазами, чтобы теперь не беспокоить рядом стоящих, чтобы не позволить недосыпу при любом удобном случае захватить себя.       Чонгук сквозь отражение рассматривает его не любопытными глазами, а спокойными и безразличными — так, как можно, подобно тому незнакомцу, смотреть на всё вокруг. Чонгук контролирует это.       Хотя ему интересно.       Хочется встретиться снова, обмолвиться парой фраз, услышать голос, проследить чужую манеру поведения.       Интересно.       И Чон хочет узнать, кто он такой, и почему сегодня оси их жизней соприкоснулись так приятно близко.