Pain Eternal

— О чём ты… чёрт… о чём сейчас думаешь?.. Ах, чёрт… Смотря на Евронимуса сквозь ресницы, едва различая в темноте его лицо, Пелле яснее всего видел губы. Как тот закусывает их до крови, как шепчет какой-то неразборчивый бред, как приоткрывает их в шипящем стоне. Лёжа под ним, чувствуя, что распадается на части и теряет самого себя, Пелле старался думать именно про губы. Когда-то он представлял их тёплыми, немного влажными, и тянулся к ним. Их хотелось попробовать и почувствовать, ощутить на своих запястьях, коснуться кончиками пальцев, хотелось… Когда-то Пелле их хотелось. Ему много чего хотелось, когда всё это только начиналось. И губ на запястьях, и шёпота у самого уха, и рук норвежца в своих волосах, и его пальцев, впившихся в бёдра. Всё это было каким-то тёплым и неуместно-живым. Странно было видеть самого Евронимуса таким: жадным до него, непривычно-внимательным и не в меру заботливым. Себя Пелле тоже было видеть странно: это тепло внутри, ненормальная радость от чужой заботливости и желания, это… эта… дрожь? Где-то в груди. Мать твою. Всё это было непривычным — поначалу. Но чем дальше они заходили, чем ближе к нему подбирался Евронимус — с его теплом и настойчивостью, с его заботой, — тем больше Пелле понимал: это не навсегда. Это — не для него и не про него. Потому что он — просто мертвец, и только мертвец может быть ему под стать… — Ну же… открой глаза… Посмотри на меня… Я хочу тебя слышать… — голос Евронимуса, рваный и тихий, звучал откуда-то издалека. Он сам был слишком далеко от Пелле, и то, что норвежец был в нём, ничего не меняло. Всё равно, с каждым толчком, с каждым стоном — всё дальше. Как жизнь от смерти. Жизнь проигрывает смерти — такова её жалкая сущность. Евронимус принадлежит жизни, это — его проклятие. Жизнь — подлая, она утаскивает его прочь от Пелле, и все эти касания, все эти поцелуи, толчки и стоны в темноту ничего не изменят. Никогда. До тех пор, пока Евронимус не станет таким же, как сам Пелле — мертвецом. — Пелле… ты сейчас так замер… Ты правда похож на труп… О, Сатана… Я хочу тебя… Мёртвым… Пелле чувствовал, как Евронимус закинул его ногу себе на плечо, как обхватил лодыжку горячей ладонью, как коснулся губами колена. И это касание было тёплым, влажным, живым, — как и его руки; и движения его были такими же — плавными, медленными, словно извиняющимися. Словно Евронимус боялся его сломать. Как он был в этом жалок. Живому не сломать мертвеца. А жаль. «Я тоже хочу тебя мёртвым». Эта мысль обожгла Пелле изнутри: на мгновение он отпустил себя, простонал сдавленно — и плотно сжал губы, чтобы не издать больше ни звука. Он не должен был говорить это вслух. Евронимус не должен был знать. Потому что Пелле хотел этого слишком сильно. Он хотел этого всегда: когда гнал Евронимуса прочь и когда его принял, когда отдёргивал руку, скрывая шрамы, и когда сам протягивал её к чужим губам; когда впервые позволил себя обнять и когда впервые позволил собой обладать. Позволяя всё больше и больше, он всё сильнее старался поддаться жизни — почувствовать её и не думать о том, что он всего лишь мертвец. Когда-то, когда всё это только начиналось, у него неплохо получалось. Тогда он и начал думать о губах. О тепле, о мягкости, о том, как они скользят по его горлу и запястьям, заставляя что-то внутри мелко дрожать. Он начинал думать о них, представляя их живыми. Он хотел их живыми. Но — то было раньше. Теперь он хотел их мёртвыми. — Ты сейчас правда… такой… Даже кожа холодная… и глаза стеклянные… В следующий раз… я… возьму тебя в гробу… Евронимус двигался всё медленнее, оттягивая момент, мягко гладил чужую кожу, всё шептал и шептал, запрокинув голову, глядя в потолок — открывая горло. А Пелле смотрел на него. На кадык, на дрожащую венку, на мокрые волосы, липнущие к коже. В темноте эти волосы казались ранами. Стоит взять нож, провести — и появится такая. И кровь потечёт по груди, по губам, и смерть будет совсем близко, она возьмёт Евронимуса — и отдаст Пелле прямо в руки. Евронимус будет лежать у него на груди, холодный и застывший, он будет только в его руках, из которых уже никогда не вырвется: такого Евронимуса жизнь у Пелле не отберёт. А нож — совсем рядом, там, у стены, только руку протянуть… — Ох, чёрт… как я этого… хочу… тебя. Там… пока ты не дышишь… Пелле вздрогнул: его руки перехватили, силой сложили крестом на груди, а чужие пальцы впились в горло — перед глазами побежали искры, из груди вырвался хрип. — Ты — мертвец. И я владею тобой. Всегда… Евронимус замер на мгновение, откинув голову назад, сжав чужую шею — и без сил упал Пелле на грудь. — Прости… ты был хорош… сейчас… Он произнёс это едва слышно, уткнувшись в светлые волосы, и замер, закрыв глаза. Пелле ничего не ответил. Он слышал, как билось чужое сердце — громко, быстро и неровно, с какой-то аритмией. Так, словно сейчас разорвется. О, смерть. Как оно билось. О, смерть. Если бы она только забрала Евронимуса сейчас, он бы навсегда остался рядом. В его гробу. О, смерть. Какого чёрта он так шутил? Он ведь был не серьёзен, он ведь лгал, просто пытался завести и заставить кончить — а сам этого не хотел. О, смерть. Как это было больно. О, смерть. Лучше бы ей забрать обоих. Прямо сейчас. Пока он не взял в руки нож. — …Пелле, ты чего? Это слёзы?.. Я вроде был аккуратен, и ты не говорил, что тебе больно. А горло я сжал не сильно, я помню, мы сегодня договорились без этого всего. Просто я видел, что ты не… — Евронимус приподнялся на локте и теперь взволнованно смотрел на него. — Я… — Пелле замер. Говорить или не говорить? Он всмотрелся в чужие глаза. Они были тёмными, тревожными, и влажно блестели от усталости. В них были тепло, забота, эта странно-нормальная влюбленность, и — ни капли темноты. Ни капли смерти. — Ты?.. Слушай, если что-то не так, скажи мне, как-нибудь решим. Я не хочу, чтобы ты себя потом порезал или ещё что-то, — Евронимус вздохнул. Нет, не говорить. Всё равно он никогда не поймёт. — Я в порядке. Забудь. — Точно? — Да. И ещё. Про гроб — я согласен… но ты забудь. Просто пройдусь. Пелле хотел встать, но только и смог, что отвернуться к стене. Сверху давило, тянуло к земле, и комната сжималась вокруг него, словно каменный саркофаг. Темнота душила, становилось жарко и тошно — так по-живому. Какая мерзость… О, смерть. Как же это больно — молчать.