Pain Eternal

— …Евронимус из Mayhem слушает… Он поднял трубку и поморщился. Было поздно и говорить ни с кем не хотелось. Нет, не то, что бы ему было лень вести дела лейбла; не то, что бы он хотел спать; не то, что бы он устал, но… Чёрт. Оправданий не было. Просто не хотелось. Без шведа репетиция пошла псу под хвост, и это его порядком взбесило, вымотало. Йорн играл нормально, Ян какого-то хера был трезв, да и сам Ойстейн не лажал, но… Весь день были какие-то долбанные «но», мать их. Он не лажал. Но и не играл хорошо. На максимуме, но не с душой. Отвлекался. Скучал. Скучал по шведу, умотавшему на месяц в свой Стокгольм. Блин, это было глупо и как-то совсем по-детски, но ничего с собой поделать не получалось. Разве что — сидеть в углу и подбирать новые партии, чтобы хоть как-то закрыть слабую репетицию и не чувствовать себя дерьмом… «Ты чего молчишь? Это же я». На том конце хихикнули, и Ойстейн встрепенулся. — Пелле? «Да. Ты уснул там?» — Нет, я… «Слушал пластинку, которую я оставил?» В трубке противно зашуршало. Норвежец положил гитару, выключил преобразователь ударом ботинка и сполз на пол, прижав к груди телефонный аппарат. «Послушай. Она злая». — О чём она? Ойстейн устроился поудобнее, прислонившись к столу и обняв руками колени. Отчего-то говорить стало проще. Может, хоть теперь он скажет то, что собирался… «Никто не знает». Швед в трубке загадочно растягивал слова и говорил шёпотом, на фоне кто-то смеялся и стучал тарелками. С семьей, значит. Не один. Чёрт … В груди у Ойстейна неприятно кольнуло. «Никто не знает слов и не может разобрать их за мучительным скрежетом гитары. Я тоже не знаю, но люблю представлять всякое…» — А что — всякое? Норвежец прижал трубку щекой к плечу и прикрыл глаза. Интересно, вдруг Пелле на том конце сидит также? Где-нибудь дома у отца, на своей детской кровати, с кучей постеров за спиной и паутиной из ваты на окнах? Он рассказывал, как повесил её на Хэллоуин и не стал снимать — чтобы было злее. Забавный швед. Он ведь знает, в чём она, настоящая злость… «Сказал же, всякое разное. Сегодня вот про тебя». Ойстейн вздрогнул. — А что? Блин, какого он заладил одно и то же? «А что, а что?» Все слова забыл? Будь здесь Йорн, он бы его засмеял нахер — и был бы прав, потому что… Чёрт. Потому что он ведёт себя как малолетний придурок перед понравившейся одноклассницей, вот почему. «Я представлял то, что мне снилось. Когда я сплю, вижу много всего интересного. Мои сны очень настоящие. Знаешь, я думаю, что кто-то говорит со мной через них — показывает, что будет… Хочешь, расскажу?» Голос у Пелле стал торопливым, сбивчивым и ужасно живым. От этого голоса что-то внутри защемило, и Ойстейн зажмурился сильнее. — Хочу. Швед заговорил ещё тише, так, что его слова едва пробивалсь через помехи и шорохи. Пришлось вжать трубку в ухо до боли. «Мне снилось, что ты приехал в Стокгольм и мы пошли ночью на кладбище…» — Что тебе ещё могло присниться, Мертвец, — Ойстейн хихикнул. Голос на том конце сразу стал обиженным и строгим. «Хочешь слушать — не перебивай. Хочешь?» — Хочу. «Тогда ляг на пол». — Но… «Ляг на пол, Евронимус». — Слушаюсь, господин. Отчего-то он и правда послушался: сполз на ковёр и растянулся как труп, уставившись в потолок и сложив руки крестом на груди — с трубкой вместо распятия. На том конце слышались стуки и сбившееся дыхание, и от этого снова защемило под рёбрами. Какого чёрта?.. — Давай, рассказывай уже. «Ляг, как в склепе». — Уже лежу. «И я лежу. Пока все ушли». Ойстейн хотел вставить что-то язвительное про мамочкин присмотр, но промолчал. В конце концов, он сам ещё вчера торчал у родителей в Осло, а лицемерить или злить шведа не хотелось. Никогда не хотелось, кстати — слишком он Пелле ценил. «Готов?» — Да. О чём сон? Дыхание отчего-то сбилось. «О тебе. И о смерти». Ойстейн представил, как швед где-то там улыбается и прикусывает губу, — как когда очень старается что-то нарисовать и волнуется. Кусает сильно, до крови, и потом слизывает эту кровь, обводит губы языком… Рука потянулась к ремню. Так. Стоп. «…ты приехал ко мне в Стокгольм, и мы пошли на кладбище. Оно в лесу. Здесь есть каменная часовня. Я помню, что там был концерт. Кто с нами играл — не помню, но мы пели и мои песни, и твои. А потом я перерезал тебе запястья». — Что, мать твою? Ойстейн вздрогнул и дёрнул ремень обратно. Делать такое, когда твой вокалист пересказывает тебе сон о твоей же смерти — как-то по-извращенски. Даже если этот вокалист тебя целовал. Даже если ты дрочил, представляя себе его лицо в корпспейнте. Даже если ты кончал с его именем на губах, как последняя тварь. Даже если… «Что слышал. Ты вообще распилил мне горло, и я сразу умер. А потом я очнулся в часовне, на крышке гроба, а ты стоял там, как священник, молился Сатане и держал чёрную свечу. Ты тоже был весь в крови. Я думаю, мы оба были зомби, — и из окон снаружи светил фиолетовый свет, — там были витражи… но вообще-то дело не в витражах… Это про тебя сон, Евронимус». — Ты говорил… Ойстейн резко выдохнул и прикусил губу, чтобы не застонать. Ремень поддался, а вот молнию заело, и теперь он лежал под столом и трогал себя. Как подросток. Через брюки. Чёрт бы побрал этого шведа и его долбанную фантазию. Чёрт бы их обоих побрал! И тот поцелуй на кладбище тоже к чёрту … «Ты не понял. Это был сон про тебя со мной. Ты спросил, достоин ли я смерти, и я ответил — «да, достоин, я же мертвец». Ты не поверил и попросил доказать. Приказал отдаться смерти». — И как отдаться? Ойстейн прижал трубку к груди и зашипел. Сдержаться не получилось. Пелле точно слышал его стон. Дьявол. «Ты был ангелом смерти. И ты владел моим телом. Скинул с плеч чёрную мантию, накрыл меня с головой, как труп в морге, но…» Голос шведа задрожал, дыхание сбилось. Он что, тоже?.. «Но она была прозрачной, и я видел сквозь ткань, как ты, — на фоне свеч и витражей, — поднял надо мной кинжал и вонзил прямо в сердце. Точно. Идеально. И я не закричал и не умер. Потому что уже был мертвецом и не чувствовал боли… я и сейчас мертвец, кстати… ты чего так дышишь?» Норвежец только всхлипнул — воздух застрял где-то в горле. — …ничего. Упал. «Я что-то не заметил. Ты бы ругался, как зомби на солнечный свет». Пелле хихикнул. — Ну и сравнения, чтоб тебя… Продолжай. «Ты не захочешь слушать». Швед посерьёзнел, и Ойстейн зашипел сквозь зубы. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Ещё немного. Я же знаю, что ты там видел, что ты видел, что ты видел… ещё. Немного. Прошу тебя. Мать твою, Дэд! — Захочу… Пожалуйста. О, дьявол. Норвежец зажал рот ладонью, впился зубами в руку — лишь бы не застонать. Трубка упала на пол. «Упал?» — …да… «Я тоже». Из динамиков послышался всхлип. Долбанный швед, долбанный звонкий голос, долбанный сон… «Это было посвящение в смерть, Евронимус. И ты убил меня в третий, последний раз. И потом, пока я лежал, слепой и без движений, прикованный к гробу цепями, ты посвящал меня дальше. Это был ритуал. И ты. Трахал. Мой. Труп» В трубке звенел стон — злой, хриплый и жалобный, — и сквозь него слышались ругательства — тихие, со шведским акцентом. Ойстейн убрал руку от лица. Притворяться было бессмысленно. Оставалось — только стонать, кричать в пустоту, — от желания трахать или быть оттраханным. Оставалось — представлять. Фиолетовый свет, запах пыли и старых костей, мантии на их голых телах, кинжал в руке, в груди, себя в чужом теле, — отчего-то холодном. О, да. Да. Да. Вот цепи впиваются в кожу на горле, на запястьях, вот руки скрещены на груди, и голова запрокинута, и светлые волосы разметались по крышке гроба, и… — …Пелле… Кончать было больно, горячо и стыдно. А ещё — липко. Мерзко. Отвратительно. Под брюками стало влажно, и Ойстейн сел, снова привалившись спиной к столу и тяжело дыша. — За что ты так со мной? «Ты сам попросил. Сам виноват. Я же знал, что ты не выдержишь, предупредил тебя… но ты не послушался. И продал мне свою душу. До связи». Швед хихикнул в последний раз и исчез. Послышались гудки. Ойстейн спрятал лицо в ладонях. О, да. Он сам виноват, что скучал. Что спросил. Что повёлся на эту долбанную игру. И что швед его поцеловал перед отъездом — тоже он и только он сам виноват. Виноват в своей открытости мелкого мальчишки. И это при том, что Пелле его младше, при том, что это он, — Евронимус, — лидер, при том… Да при всем. Он сам — виноват. Нужно меньше ласки, нужно меньше скучать, нужно показать, кто здесь… Трубка снова зазвенела — и Ойстейн дёрнулся, рванул её с аппарата, прижал к уху, вслушиваясь в шорохи. — …Евронимус из Mayhem слушает… На том конце засмеялись. «А ты быстро поднял. Ждешь продолжения?» — Да пошёл ты… Ответить со злобным достоинством, сидя на полу в полурасстёгнутых брюках, получилось херово. Он уронил голову на грудь. «Я и так пойду, там помочь надо. Я только забыл сказать, что вернусь не через четыре недели, а через три. Но ты жди меня во сне, великий Евронимус». В трубке снова послышались гудки. Выпутываясь из проводов, пробираясь в ванную, глядя в зеркало на искусанные губы и расцарапанное лицо, Ойстейн всё больше понимал: меньше скучать не получится.