Признан негодным к жизни.

Город трясет оперением пестрым и хохлится на ветру, гулко курлычит движками компьютеров, пялится на огни. Мы ждем привычного быстрого отклика с ненависть-точка-ру, где счетчик сделанных нами подлостей мерно считает дни. В длинные строки удобно вписывать сказочный лейтмотив, просто дышать на осколки зеркала и рисовать узор. Ну а ты можешь поклясться истинным, что не сбивался с пути? Не принимал за линию финиша кровящийся горизонт? Просто петь песни героям прошлого, всем гордиевым узлам, в которые вьются холодные тайны, сказания о былом. Но можешь ли ты поклясться святым, что не делал живущим зла, чтобы Господь на последнюю сказку тебе отписал талон? Хочешь ли стать поющим в терновнике, чтоб в сердце вошли шипы? Хочешь ли петь, так чтоб души плавились вместе с костями фраз? Выплюнь на землю, всей грудью выкашляй звездную свою пыль. Ведь все одно тебе больше не светит - давай же, в последний раз. Слышишь, как всхлипнуло-треснуло-хрустнуло? Запястье или ребро? Словно бы медь разъедает гортань, так шепчи обожженным ртом. Может быть, ты и не делал зла, только делал ли ты добро? Видишь ли, в том самый главный вопрос твой, он только и только в том. Может быть, ты не оставил дороги и верно по ней лишь шел, но кто указал тебе эту нитку, кто дал от нее ключи? Ангел запишет твои показания, вымолвит "Хорошо." Пусть солнце гаснет, коль путь твой верен - отыщешь его в ночи. И вот ты идешь - искорежен, изломан, на ощупь ища мосты, дорожные метки с забытыми марками полуистлевших дат. Но даже тогда ты сплетаешь слова. И ладони твои пусты, но тебе кажется, словно струйками меж пальцев бежит вода. Ангел нерадостно хмурит брови, усевшись на край межи. "Милый, к чему это? В наших сводках ты не праведен и на треть." И всхрипом сорвется с обугленных губ: "Мне всего лишь хотелось жить. Но если уж с жизнью никак не выйдет - позволь мне хотя бы петь."