Кровь, слеза и чернила

Слабо горящий огонек, что служит единственным освещением в непроглядной темноте пустой комнаты, также вот-вот потухнет. Все в мире тленно. И уставшая, истерзанная невзгодами жизни душа Николая Васильевича ничуть не меньше. Хотелось просто кричать от режущей, бесконечно терзающей его ранимое сердце боли, но голос никак не мог вырваться. Мужчина больно искусывал свои губы до крови и даже не замечал, как редкими каплями билась алая жидкость о поверхность шершавой бумаги, на которой были записаны какие-то черновики, скорее, просто душевные излияния, которыми больше не с кем поделиться. Человек, которому он был готов рассказать всю свою жизнь от начала до конца, не упуская малейших подробностей; перед которым был поистине настоящим, открытым и живым; который являлся ему во всяких разных, и даже несколько неподобающих снах, пленил его своей очаровательной улыбкой… Его ведь больше нет. Гоголь остался совершенно один в этом жестоком, страшном мире. Мире, в котором он — маленький, забившийся в темном углу мальчишка, опасающийся высовывать даже нос, ведь знает (ну, или же предполагает), что его обязательно обидят. Поднимут на смех, едко оскорбят или обвинят в том, чего он в жизни никогда не совершал. Николай крепко стиснул перо в сжатой ладони и зажмурил глаза, пытаясь не позволять соленым переносчикам его тоски и скорби вырваться. Но стоило ему вспомнить образ любимого человека, дорого сердцу Пушкина, как слезы быстро хлынули из глаз. Они сразу же стали смешиваться с кровью и еще не застывшими чернилами, образуя на листе бумаги такую вакханалию, на которую и смотреть было страшно. Но Гоголь словно этого не замечал. Его губы как в нескончаемом бреду или грозной, никого не щадящей горячке, тихо повторяли одно лишь клятое слово: «Александр… Александр…». Ох, знали бы вы, какие душевные муки испытывал тогда Николай Васильевич! Застав прозаика в таком состоянии, слуга взволновано начал спрашивать о том, как он себя чувствовал, и нужна ли ему помощь. Конечно нужна, черт бы его побрал! Казалось, даже неугомонные бесы сейчас лишь тихо наблюдали за писателем и не осмеливались появляться на глаза. Словно чувствовали что-то, эти черти… Как же хотелось в эту сказку, где все у всех заканчивается хорошо; где все поженились, завели детей и полностью счастливы вместе. А Гоголь не мог. Он влюбился, вот же дьявол, в одного лишь Александра Сергеевича, с первого взгляда; не мог спокойно дышать в его присутствии и вечно путал слова, стыдливо краснея и опуская голову вниз, чтобы волосы закрывали его явно выраженные признаки смущения. И как же жаль, что ничего из этого уже не существует для Николая. Слуга долго старался, прежде чем уложил хозяина в постель. По пробуждению же Гоголь, хоть и осознавал все происходящее, таки не мог в него поверить. Он поднял тяжелые веки и принялся с «интересом› рассматривать находящийся прямо над ним потолок. Он больше так не мог. Николай всего лишь устал. Ему, как и любому другому человеку, нужна была хоть какая-то передышка от тяжелых жизненных невзгод. Он лежал. Молча рассматривал потолок и разрешал скорбящей соленой жидкости катиться по его щекам. Все так и было. Гоголь всего лишь хотел простого, человеческого счастья, но сейчас… Гоголь действительно просто устал.