За кадром

Он просыпается опять на рассвете, запутавшись в одеяле, что спеленало по рукам и ногам, опутало колючей веревкой, ржавой проволокой, что давит на грудь и мешает дышать. В горле булькает что-то, клокочет. Как липкая, спекшаяся, вязкая кровь. Пошевелиться невозможно и страшно. Что, если он все еще там? В спине. Пробивший навылет. Так нелепо и глупо. Какой-то сраный штырь. Гвоздь в стене. Чудо скулит в полумраке и, разбежавшись, запрыгивает на кровать. Дин обхватывает руками и прижимается, зарываясь лицом в мягкую белую шерсть. — Не бойся, хороший. Я тебя испугал? Я кричал? Это сон... это просто сон. Понимаешь? Сейчас... все пройдет. Мы же не хотим испугать мелкого Сэмми, когда он вернется с пробежки. Лохматый согласно ему подвывает и слизывает шершавым языком что-то с лица. Дин рукой ведет по вымокшей шерсти. — Ну вот. Ты где так промок? Как будто в душе купался... Сейчас... сейчас мы вот так посидим, а после пойдем тебя высушим. Ладно? Проходит пятнадцать минут, четверть часа и час. Время останавливается здесь, запирая в ловушку. Время заставляет дрожать, чувствуя ледяной пот, что по спине струится между лопаток. Как горячая кровь. В этом сне. Он не слышит, как наверху закрывается дверь, когда домой возвращается Сэмми. Скидывает вещи за дверью, думая, что Дин еще спит, и тихонько отправляется в душ, включает на полную воду. Дин мог бы представить, как брат обнаженный ступает под упругие струи, как красиво вода стекает по совершенному телу. Телу, что Дин целовал столько раз и любил. Любил и продолжает любить. Навсегда. Абсолютно. Сэм с тюрбаном на голове, как какой-то султан или очаровательная домохозяйка, приоткрывает дверь осторожно. Он хочет, как вчера, как все их общие утра осторожно скользнуть к нему под одеяло и обнять со спины, прижимаясь. Целовать его шею, затылок и шептать: "Я люблю. Так люблю тебя, Дин". Старший брат. Смысл всей его жизни. Один только взгляд на кровать, и в лице меняется моментально. Судорожный всхлип и горькое, сбитое: — Ох. Дин... что же это? Опять? Дин дрожит, когда брат его обнимает. Очень крепко обнимает его, прижимая к себе. Гладит мокрую навылет спину, целует виски и зажмуренные глаза, целует слипшиеся ресницы. Он шепчет: — Все. Все прошло. Я с тобой. Это был только сон, понимаешь? Ужасный и неправильный сон. Такого никогда не случится, потому что мы завязали с охотой. Потому что нечисти больше нет. Спасибо Джеку. Он хорошо справляется, слышишь? Дин часто-часто кивает и прячет белое, почти восковое лицо у него на груди. Дин сломленно сипит-выдыхает: — Ты же назовешь своего сына в честь меня, маленький братец? Сэм надавал бы ему оплеух, врезал бы, как тогда, на дороге в один ужасный и очень неправильный день, когда Дин почему-то в них не поверил и решил умереть, боясь за него, боясь, что Печать его доконает. Сэм бил бы по лицу его снова и снова, пока не выбил бы всю эту глупую дурь. Сэм позвал бы Джека и воскресил бы Ровену, чтобы прогнали эти страшные сны, в которых Дин умирает опять и опять. И на Небеса уходит от брата, чтобы ждать его там. А Сэм живет на земле еще тридцать лет...пятьдесят. Он существует, как по инерции, как под непроходящей анестезией. Не чувствуя ничего. Сэм прижимается губами к глупой макушке и шепчет, жмурясь. Больно. Очень щиплет глаза. — Не позволю тебе оставить меня одного. И никогда не отпущу тебя, слышишь? Не отпущу тебя одного. Если умирать, только вместе. Или ты все успел позабыть? Дин, только вместе. Глупый мой старший брат. Но мы еще поживем. Я тебе обещаю. Мы еще поживем. Чудо, перебравшийся на край разворошенной кровати, коротко тявкает и виляет хвостом. Соглашается. Верит.