Напиши ему Судьбу

      Нужная лавка нашлась сразу. Цзи Чун успел в самый последний момент — торговец уже собрал свой товар с прилавка, расфасовал по мешкам и собрался было уже уходить, как Цзи Чун окрикнул его.       — Старец, — обратился он к торговцу приветливо. — Погоди немножко, дело есть.       Торговец нахмурился и выглядел недовольным — знавал он таких бродяг, выпрашивающих милостыню у людей, честным трудом зарабатывающих деньги. Лодыри и бездельники, они не желали трудиться и помогать в доме, но считали, что каждый добропорядочный гражданин обязан помогать им, если они обратятся к ним с нуждой. Торговец уже было хотел высказать все свои недовольные мысли, погнать бродягу, пусть и опрятно одетого на вид, но тот опередил его:       — У тебя есть то, что мне нужно. Я хорошо заплачу, — и в подтверждении своих слов, Цзи Чун поднял на уровне глаз старца мешочек с монетами. Они звенели громко и говорили сейчас куда лучше, чем он.       Глаза старца радостно заблестели.       — Чего желает молодой господин? — учтиво начал заискиваться перед Цзи Чуном торговец, заставляя мужчину поморщиться — он не любил показного радушия и лести, хватило ему в прошлом, так что сейчас начинал испытывать легкое раздражение.       Распрощавшись, Цзи Чун поспешил назад. Сжимая в руках добытый подарок, он ловко огибал встречающихся на пути жителей, петлял дворами, чтобы добраться до лавки со сладостями — Се Юнь как-то обмолвился, что никогда не пробовал яблоки в карамели, и Цзи Чун подумал, что…       Се Юнь.       Славный, открытый и честный Се Юнь поселился в сердце, напрочь вытеснив оттуда все печали да невзгоды; счастливо улыбающийся, мягко и нежно, ласкающий взглядом, он оказался совсем другим, а не тем, кем его описывал заказчик.       Цзи Чун был очарован.       Мальчишка совсем, незапятнанный мирскими грехами и злобой людской, он хранил в себе все то, что Цзи Чун некогда спрятал и боялся вытащить наружу спустя годы — то удивительное время его молодости прошло, шрам на сердце светился в его душе неровным рубцом, и Цзи Чун никогда не думал, что он сможет затянуться.       Оказалось, ошибаться можно в любом возрасте.       Не раз отец говорил ему эти слова, напутствуя, но горделивый и самоуверенный Цзи Чун пропускал слова отца, считая, что знает лучше. Ошибочно предполагая, он доверился плохим людям, когда был в возрасте близком к возрасту Се Юня. Присоединился к отряду, желая заработать славу и денег, чтобы семья не нуждалась, но у Судьбы была своя прихоть — Цзи Чун остался вывернутым наизнанку чувствительным нутром, один на обозрение всем людям, порицающим и осуждающим. Отвернулся отец, разочаровалась матушка, поджал губы старший брат, и в тот момент Цзи Чун решил: нужно бежать.       И убежал.       Вся его жизнь после походила на приключения, как он мечтал: тогда еще юноша, он достиг славы, можно было заработать денег, но не привлекали больше эти вещи. Зачем они ему, если свет в глазах родных потух, сменившись горечью?       Цзи Чун не мог вернуться домой. Потеряв цель, блуждал по свету, перебиваясь заработками да собирая деньги. Все верил и верил, глупый, что однажды тот чистый и радостный свет в глазах родных вернется, зажжется вновь, и жизнь окажется лучше прежней.       Шли годы, весна сменялась на лето, лето уступало осени, и круг времени увеличивался, мир менялся, Цзи Чун рос, взрослел и каменел сердцем. Терял надежду с каждым прожитым днем, спрятав ее ростки так глубоко, что никому не достать; ошибся в очередной раз.       С появлением в его жизни любознательного мальчишки росток пустил корни. Се Юнь сделал с ним что-то ужасное, нечто прекрасное и пугающее хлынувшими чувствами, Цзи Чун храбрился и храбрился, пугал ночными разговорами, издевался и поддразнивал, надеясь, что его оставят в покое. Чувства схлынут тоже, растворятся, словно сахар в воде, но с каждым проведенным в путешествии днем с Се Юнем Цзи Чун убеждался в обратном — ничто им не подвластно.       Он слишком запал в душу, сросся с ней и стал помогать дышать; залечил разодранное сердце, удерживая его в своих нежных ладонях, заставляя дрожать от улыбок и веселого смеха. Цзи Чун лишь надеялся, что…       Нельзя было надеяться. Се Юнь был под запретом, недоступный и принадлежащий другому — заказчик явно дал понять, что мальчишка нужен ему живым, невредимым и для каких-то своих целей. Не нужно было даже думать для каких — красотой Се Юнь обладал удивительной, любоваться им можно было часами и запечатлеть на картине — что может быть лучше?..       У Цзи Чуна был план, простой и немного наивный, успеха мог и не принести. Наверное, провальный с самого начала, но ему не хотелось идти с козырей и давить на заказчика с их помощью; зря это он, конечно.       Се Юнь со своей улыбкой и грудным смехом заслуживал куда лучшей участи, чем быть мальчиком для плотских утех. И Цзи Чун собирался доказать это всем, кто скажет что-то против; всему миру, если потребуется.       Петляющая дорога слишком быстро закончилась. Цзи Чун оказался на пересечении двух улиц, оглянулся по сторонам, но Се Юня так и не нашел. Слабый холодок прошелся по спине, совершенно нелепая, мрачная мысль пробралась в голову, и от нее неприятно скрутило живот.       Цзи Чун выдохнул, прошелся вперед, пересекая улицу, вдали виднелся смутно похожий силуэт, и он не раздумывая окрикнул. Но никто не обернулся. Силуэт расплылся, превратившись в мутное пятно. Цзи Чун последовал за ним следом, ускоряясь, и с каждым его шагом, быстрым и нервным, мысль о самом страшном крепла и крепла, пуская свои отравленные стрелы прямо ему в сердце.       Оно застыло. Застыл и сам Цзи Чун, оказавшись в тупике — улица закончилась, перед ним выросла стена, мощная, древняя как сами Боги.       Что ж, значит, все-таки мысль далеко не смурная. Правда всегда горше лжи, не бывает, чтобы случалось иначе. Цзи Чуну стоило об этом помнить.       Сбежал.       Несносный мальчишка.       Нахмурившись, сглатывая ком в горле и стараясь не обращать внимания, как в груди болезненно потянуло и заныло, он сжал в руках уже ненужный резной корабль и коснулся нагрудного кармана, того самого, где перевязанная алой лентой лежала так понравившаяся шпилька для волос.       «Что ж, — Цзи Чун прищурился, — влюбленным дуракам остается только напиться».                     

****

             Вино на вкус оказалось отвратительным. Не пьянило, вязало рот и настолько было кислым, словно сделано из неспелых плодов. А еще оно теплое. Цзи Чун допил остатки прямо из горла кувшина, мутным взглядом осматриваясь по сторонам. Вокруг никого, только пустая улица и звездное небо над головой, и, видимо, это его удел — напиваться в одиночестве каждый раз, когда на сердце образовался очередной шрам.       Что ж, нельзя жаловаться — сам виноват.       Это снова повторялось: Цзи Чун доверял, размякал и — получал по заслугам. И если в семнадцать он не мог и думать, что товарищи окажутся разбойниками и подставят его перед императором, отчего он навлечет позор на всю семью, то сейчас, уже в более зрелом возрасте, нужно было думать головой.       Не выходило. Из-за любви, нелепой, совершенно не нужной, не получалось мыслить здраво, рационально и искать подвох там, где его не должно было быть. Потому что Цзи Чун считал что тогда, что считает сейчас — любящие люди не предают.       Только вот можно ли назвать любовью то, что случилось с ним, с его сердцем? Можно ли, имеет ли он на это право, после того, как подвел родителей и заставил их понести наказание вместо себя? Достоин ли он вообще любви?       Вот Судьба и дала сейчас ответ: не достоин.       Хотелось спросить «почему?», но Цзи Чун и так знал ответ. Озвучивать его не стоило, он верил, что все мысли материальны и когда-нибудь обретут форму, если слишком долго крутить их в голове. Но сердце упрямилось, сердце болело, как болела и душа, разодранная в клочья верой в искренность нежной улыбки и мягкости чужого взгляда.       Цзи Чун вздохнул. Вино закончилось, тело ощущалось легким и безвольным, но сознание его оставалось чистым и незамутненным. Словно выпитых трех кувшинов без какой-либо еды оказалось мало, словно содержимое их было водой, противной на вкус и протухшей. Цзи Чун пил, пил много, но голова никак не отключалась.       Мысли крутились и крутились. Подобно стае беспокойных птиц, они сорвались и поднялись в небо, кричали и кричали, мешая ему достичь желанного забытья.       Образ несносного мальчишки не покидал его. Стоило Цзи Чуну хотя бы на мгновение прикрыть глаза, как он появлялся перед ним, чистый и сияющий ласковой улыбкой, смеющийся над какой-нибудь шуткой или восхищающийся каким-нибудь цветком. Ветер играл с его волосами, раскидывая по плечам, потому что в очередной раз Се Юню захотелось вырезать что-то из подручных средств. Цзи Чун смотрел на него, смотрел пристально, открыто и украдкой, а в это время их незримо связывала красная нить. И не разорвать ее ничем.       Теперь она простиралась вдаль, уходила за горизонт, указывая Цзи Чуну путь куда-то в неизвестность. Цзи Чуну бы подергать ее, потянуть на себя что есть силы, но, увы, бесполезно — нить проходила сквозь руки, будто бы несуществующая в реальности, она мерцала неясным светом перед глазами, и с каждым часом, что проходил с момента побега Се Юня, истончалась и тускнела.       Сама Судьба противилась их воссоединению.       Судьба имела на Се Юня свои планы. Цзи Чун знал о них смутно: по пророчеству Се Юнь рожден в дар Богам, нить его жизни должна оборваться на семнадцатом году жизни, если он не покинет стен храма и не отправится в путешествие. Пророчество гласило, что Се Юнь обретет цель и Судьбу, повстречав нужного человека.       Эти слова принадлежали заказчику. Цзи Чуну, в общем-то, было все равно — правду говорил тот, кто нанимал его и платил весьма немалую сумму. Задача Цзи Чуна состояла не задавать лишних вопросов и привести мальчишку. И он с ней почти справился.       Но внутри него все росло сомнение, и в одну из ночей, прямо перед самым похищением, Цзи Чун порасспрашивал мал да взрослый люд, узнал то у одних, то у других и сложил мозаику у себя в голове: заказчик не врал. И Цзи Чун с чистой совестью и сердцем отправился в путь. Ему было все равно, что собирался делать с мальчишкой заказчик — главное, ему хорошенько заплатили.       Только Цзи Чун все равно ошибся. Безразличие разбилось о совершенно тонкие запястья, любознательный характер и поддразнивания в ответ; Се Юнь сотворил чудо, и оно разлилось вокруг них с Цзи Чуном совершенно новым миром и новыми чувствами.       Правда заключалась лишь в том, что и чувства эти со стороны Се Юня оказались пустышкой. Воспользовавшись чужим интересом себе во благо, Се Юнь рассчитал все слишком удачно и исчез, когда от него меньше всего ожидали.       Зря это он, конечно. От Цзи Чуна еще никто не убегал.       Чжуй Жи вскрикнул у Цзи Чуна над головой, он поднял взгляд, пытаясь рассмотреть приставучую птицу, и сердце снова кольнули ледяные иглы — Се Юню она не нравилась, но он стоически терпел и даже кормил ее дохлыми мышами, проговаривая себе под нос какую-то неразборчивую нелепицу.       Цзи Чун вдруг подумал: кому теперь Се Юнь будет улыбаться, с кем смеяться и будет ли он так же переступать через собственные чувства, чтобы покормить того, кто не нравится. Хорошо ли он будет питаться или снова перепутает фрукты и станет есть гнилье? Не замерзнет ли ночью, потому что не сможет разжечь костер или лишится одеяла из-за того, что не имеет денег на снятие комнаты на постоялом дворе?       И этих вот таких мелких бытовых вопросов еще очень и очень много. Цзи Чун за себя никогда не переживал — выжить в путешествии ему поможет чистое упрямство да сноровка, но вот Се Юнь пусть и обладал первым качеством, но со сноровкой и боевыми навыками у него явные проблемы.       Впрочем, это уже не его, Цзи Чуна, дело.       Или все же его?..       Была оплата, немалая оплата, а человек, пожелавший себе юную игрушку с дальних земель, был приближенным императора. А это значило, что Цзи Чуну не следовало его обманывать или что-то утаивать. Следовательно, мальчишку нужно было найти.       Именно, нужно отыскать пропажу. Впервой что ли ему, Цзи Чуну, выискивать след бродяжек, тем более таких не опытных? Уж явно нет.       Чжуй Жи сел ему на плечо. Потоптался, клюнув пару раз одежду, и пришлось погладить эту приставучую птицу, успокаивая — ей не нравилось, что хозяин снова распивает спиртное.       — Не ворчи, — сказал ей Цзи Чун и только тут понял, что язык его не слушался. Сделав шаг вперед, он пнул случайно пустой кувшин из-под вина. Чжуй Жи на его действия ощутимо клюнул в руку, и боль подействовала на мужчину отрезвляюще. — Эй, несносная птица, я кормлю тебя, имей уважение!       Естественно, птица не смогла ему ответить.       Цзи Чун прошелся вдоль улицы, заглянул в таверну, решив купить еще вина, но, видимо, Чжуй Жи в этот раз сговорился с самой Судьбой или же Богами, но Цзи Чун не смог продвинуться дальше и, запнувшись в ногах, рухнул наземь. Ступавший за ним конь боднул Цзи Чуна в плечо и облизал лицо, явно сочувствуя его участи.       — Да чтоб тебя, — ворчал мужчина, отпихивая лошадиную морду от своего лица. — Уйди прочь, уйди!       Лошадь послушалась и отступила на шаг.       Тело охватило бессилие. Цзи Чун вздохнул с шумом, посмотрел тоскливым взглядом на черное полотно небес, хмыкнув: видимо сегодня ему лучше никуда не торопиться, а Се Юня он может догнать и завтра — все равно никуда не убежит, неопытная пташка.              

****

             Утро выдалось неприятным. Над ухом кричали петухи, кто-то сновал и всячески мешал его сну. В отдалении ржала лошадь, дрыгала копытами, и их стук окончательно разбудил уснувшего в сарае Цзи Чуна.       Такое себе было утро. Он вышел в путь лишь к обеду, И Чжуй Жи указывал ему путь — птица все же была умнее и сразу проследила за сбежавшим.              

****

             Цзи Чун чертыхнулся: Се Юнь, морщась, разделывал рыбу. Зрелище было не из приятных, и стало жаль несчастного окуня, которому не посчастливилось стать ужином этого дуралея.       Надо отдать Се Юню должное — он старался. Молча терпел, кривя лицо — ну или ту часть, что была видна Цзи Чуну, потому что до носа у него была повязка из тряпицы, явно предназначенная для того, чтобы сдерживать «противный рыбий запах».       Цзи Чун сдерживался, чтобы не рассмеяться в голос. В памяти отчетливо всплыло воспоминание, недавно размытое, оно стало четким и приносило боль. Цзи Чун сжимал резную рукоять меча, вспоминая.       — Если ты хочешь изучать мир, — спросил он однажды, когда ночная тишина стала невыносимой, — как ты собираешься в нем выживать?       Се Юнь повозился в своем уголке, явно думая над вопросом, и когда уже Цзи Чун не надеялся на ответ, вдруг произнес, тихо и почти неразборчиво:       — Мне нужен мой рот, — слова звучали уверенно, — с ним я смогу многое.       Тогда Цзи Чун не стал расспрашивать Се Юня о значении, но сейчас, когда в памяти появилась эта картина, внутри него что-то взбрыкнуло, и острая вспышка гнева разнеслась по телу. Ярость клубилась, жгла внутренности, во рту появилась горечь, и Цзи Чуну вдруг захотелось раскрыть свое местоположение и показаться перед Се Юнем. Спросить его «Ну как, монах, использовал рот по назначению?».       Спросить, но не имея понятия, что может ответить этот не приспособленный к мирским делам ребенок. Потому что ему внезапно стало страшно, боязно настолько, что воздух закончился в легких, давая волю ярости и клубившемуся в груди гневу.       Что если Се Юнь ответит «Я сделал то, что нужно. Разве я не говорил, что рот прокормит меня?», что тогда будет? Убьет ли его Цзи Чун, сжираемый изнутри самыми противоречивыми чувствами, или же окинет равнодушным взглядом и только похвалит, потрепав шутливо по щеке?       Вдохнув и выдохнув пару раз для успокоения, Цзи Чун снова посмотрел на по-прежнему занимающегося разделкой рыбы Се Юня и в очередной раз закатил глаза, призывая все свое терпение. Невозможно было смотреть. Вопреки испытываемым его дурным чувствам, наперекор всей злости и обиды, Цзи Чуну хотелось смеяться. Он бы и смеялся, но из горла не выходило ни одного звука, даже дыхание, вновь восстановившееся, было бесшумным.       Он наблюдал за ним уже больше трех дней. Се Юнь останавливался только на ночь и вечерние трапезы. Грязный, измученный, он шел весь день, явно уставший, не спешил уделять время отдыху, и когда внезапный дождь застал его посреди пути, то укрылся вынужденно в пещере.       Цзи Чун все видел издалека. Наблюдал, как Се Юнь, зябко поежившись от сумрака пещеры и холодного ветра, неумело и не с первой попытки развел огонь, а потом принялся раздеваться. И в тот момент отвернуться бы Цзи Чуну и не смотреть, но предательский интерес и любопытство заставляли его держать взгляд прямо и нисколько не отводить.       Чужое тело в полусумраке костра было чарующим. Древние письмена на нем дивной нитью опоясывали каждую открытую взору частичку, оплетали запястья, широкую грудь и скрывались в завитке волос, уходивших под штаны.       От представшего зрелища у него разлилось сладкое томление в низу живота, вновь появилось желание раскрыть себя и заключить Се Юня в объятья, провести руками по его телу, повторяя знаки-письмена, а потом проделать тот же путь губами. Влажных и пухлых коснуться тоже, но оставить их на самый конец — словно самое лучшее лакомство, касаться их с осторожностью и упиваться их сладостью, мягкостью и податливостью.       Хотелось всего этого настолько нестерпимо, что Цзи Чун едва нашел в себе силы все же уйти прочь и отвлечься на разведку дальнейшего пути — вдруг есть какие-то препятствия, мешающие Се Юню двинуться дальше?       Почему он не мог показаться и похитить мальчишку снова, Цзи Чун предпочел не думать.                     

****

             Ночью Се Юню впервые за все путешествие что с Цзи Чуном, что в одиночку приснились кошмары. Он кричал во сне, слезы, крупные и прозрачные, стекали по щекам, и у Цзи Чуна разрывалось сердце от бессилия хоть как-то помочь.       Выход он нашел только один: улегшись рядом, укрыв Се Юня своим плащом и обняв руками, удерживая в объятьях от тревожных картин, Цзи Чун проводил с ним несколько ночей в надежде, что кошмары когда-нибудь покинут его.       Жаль, что он не учел, что еще с первой ночи Се Юнь заподозрил неладное.                     

****

             Он проснулся первым. Цзи Чун почувствовал возле шеи холодный клинок, не острый совсем, затупившийся, и тоже открыл глаза. Напротив него оказались темные зрачки с отражающимися в них звездным светом и отблесками костра.       Се Юнь сидел на нем сверху, удерживая всем своим весом и выглядя при этом достаточно воинственно.       Цзи Чун слабо выдохнул, прикрыл глаза и лишь произнес:       — Будешь держать клинок возле моего горла дольше положенного, и я решу, что нравлюсь тебе.       Злая ухмылка послужила ему ответом. Клинок впился в горло, Цзи Чун почувствовал слабый отголосок боли и решил, что с него достаточно. В одно резкое и быстрое движение он схватил Се Юня за руку, закрепил ноги у него за спиной, а потом повалил наземь, меняя положение. Сдавил запястье, сильно сдавил, и чужие пальцы разжались, выпуская рукоять.       — Ну здравствуй, — поздоровался Цзи Чун, закрывая свободной рукой рот Се Юню. Тот пронзил его гневным и полным презрения взглядом, что-то промычал, пытаясь разомкнуть челюсти, но хватка у Цзи Чуна всегда была сильной, так что у юноши ничего не вышло. Когда Се Юнь успокоился и вновь принялся испепелять взглядом мужчину, тот продолжил: — Разве так благодарят своих благодетелей? Я думал, что привил тебе хотя бы немного манер.       Се Юнь взбрыкнул, снова предприняв попытку высвободиться. Его реакция на присутствие мужчины забавляла, она не была притворной и заставляла самого Цзи Чуна радоваться — значит, не забыл.       Его глаза казались черными в ночи. В них клубилась уже даже не тьма и не было никакой бездны, они казались полными отчаяния и некой борьбы, придающей, судя по всему, столь слабому и вымотанному в пути телу. Тоска, мелькнувшая в одночасье, но быстро исчезнувшая в отблесках почти догоревшего пламени, показалась губительной, и Цзи Чуну пришлось на мгновение отвести взгляд, чтобы успокоиться самому.       Сердце оказалось не готовым. Словно не было ничего, никакого предательства, оно билось радостно и грозилось проломить ребра, выбраться наружу и впрыгнуть прямо в чужие подставленные руки. Подобное снова испугало Цзи Чуна не на шутку, он выдохнул, а потом слегка ослабил хватку.       Се Юнь тут же попытался лягнуть его носком ботинка, но не преуспел в своем желании.       Трещал костер в образовавшейся тишине. Они дышали в унисон, только Цзи Чун шумно, а Се Юня лишили этой возможности, и спустя время он, выбившийся из сил, обмяк под Цзи Чуном.       «Проще простого», — подумал мужчина, убирая ладонь с его лица.       Се Юнь тут же открыл глаза и снова предпринял попытку к сопротивлению, но Цзи Чун не был настолько глуп и в этот раз уже оказался готовым к подобному исходу. Он ухмыльнулся, усаживаясь удобнее на чужих бедрах, а руками удерживая норовящие то и дело ударить его руки. Се Юнь смотрел на него с вызовом и жгучим пламенем в глазах, под пальцами, обхватившими чужие запястья, заполошно бился пульс, и кожа казалась нежной и восхитительной на ощупь.       И неизвестно, сколько бы они вот так вот смотрели друг на друга, если бы Се Юнь вдруг не произнес. Настолько тихо звучал голос юноши, что Цзи Чуну пришлось приблизиться почти к нему вплотную, чтобы расслышать.       — Не отдавай меня.       Он звучал глухо и надрывно. Было в нем нечто ужасно обреченное и смирившееся, но не до самого конца — где-то в интонациях мелькал слабый отголосок надежды, некогда яркой и ослепительно прекрасной. Цзи Чун нахмурился и попросил повторить. Се Юнь не заставил себя ждать.       — Не отдавай меня, — сказал он снова и посмотрел. Звезды в его глазах рассыпались на части, засияли и превратились в чистое серебро. Внутри что-то кольнуло, и Цзи Чун прокашлялся. Се Юнь не стал дожидаться ответного вопроса и продолжил: — Я не хочу умирать.       Недоумение отразилось на лице мужчины. Нахмурившись, он переспросил:       — Что? С чего ты решил, что умрешь?       Се Юнь горько усмехнулся. Потом засмеялся, но смех этот быстро превратился в кашель, отчего Цзи Чуна запоздало и как-то не к месту прошибла мысль: все же заболел.       — Что ты вообще знаешь о том человеке, к которому меня ведешь?       Вопрос, конечно, интересный. Но отвечать на него — разве можно после того, что с ним проделал Се Юнь? Цзи Чун ему больше не верил, а значит и на уловки никакие не должен поддаваться.       Но поддался. Из-за предательски дрогнувшего сердца. Помявшись немного, ему пришлось взять с Се Юня обещание, тот кивнул, соглашаясь без раздумий, и вот бы сейчас Цзи Чуну снова насторожиться, но ничего, кроме тоски и обреченного смирения, он не ощутил. Чувствовал, что мальчишка не врет и что разговор действительно может оказаться серьезным.       Поднявшись и протянув юноше руку, Цзи Чун уселся возле костра, подбрасывая в него хвороста побольше, пошевелил веточкой угли, вызывая сноп рыжих искр, осевших в ночи яркими вспышками, и только потом услышал:       — Меня убьют, как только взойдет первая Луна. Пророчество гласит, что я найду свою Судьбу и встречусь с Богами именно в этот момент. Что моя жизнь ничего не стоит, и мне нужно быть благодарным, что Боги выбрали меня. Настоятель сказал, что пока я не выхожу из Храма, риск умереть есть всегда, но стоит мне выйти наружу и оказаться под Луной в нужный день — смерть настигнет меня тут же.       Пока он говорил, Цзи Чун задумчиво жевал травинку и смотрел на пламя костра. Думы вились рядом хаотичным роем мух, он ухватывал то одну, то другую, припоминая все знания, что удалось собрать. Выходило, что Се Юнь не лгал. Просто Цзи Чун в очередной раз ошибся.       Горечь во рту мешала говорить.       — Цзи Чун-гэгэ, — вдруг повысил голос мальчишка. Он подошел ближе, опустился на колени прямо напротив и взял мужчину за руки. А потом горячечно зашептал: — Цзи Чун-гэгэ, пожалуйста, не отдавай меня. Я тебе пригожусь, правда-правда. Только не отдавай меня, — а после он прижал ладонь Цзи Чуна к своему сердцу. — Чувствуешь, я живой и оно тоже живое. Чувствуешь же? Оно так сильно бьется сейчас, Цзи Чун-гэгэ, мне кажется, я умру. А я ведь не хочу умирать, я хочу жить, мир такой большой и огромный, в нем столько интересного и удивительного. Цзи Чун-гэгэ, пожалуйста, — почти у самого уха произнес Се Юнь, и от его жаркого и влажного дыхания у Цзи Чуна прошлась дрожь по телу. — Можешь взять меня себе, но… пока есть время, дай мне посмотреть мир, пожалуйста. Я никуда не сбегу, обещаю. Веришь?       Глаза Се Юня блестели в ночи. Красивое лицо было перепачкано в земле и саже от углей. Его губы потрескались от ветра, щеки впали и прорезались острые скулы. Прическа казалась неопрятной, хвост растрепался, а заколка, кажется, пришла в негодность — присмотревшись, Цзи Чун вдруг увидел, что шпилька отсутствовала. Сглотнув в горле образовавшийся ком, он вдруг аккуратно и с осторожностью высвободил руку и потянулся к нагрудному карману.       — С чего мне тебе верить? — спросил он вместо ответа. Равнодушие в голосе ничего не говорило Се Юню — тот зажмурился и ожидал вердикта. Цзи Чун слабо улыбнулся и погладил его по щеке, потом собрал волосы, вытащив из них ветки и листья, закрепил шпилькой и сам же ответил на свой вопрос какую-то несуразицу, потому что в ночи раздалось: — Рыбу ты больше так отвратительно не чистишь.       Цзи Чун вдруг снова поверил. В пламени костра отблесками переливалась резная шпилька.                     

****

             Когда-нибудь, дитя, ты встретишь человека, который сможет написать твою Судьбу.

***

Конец первой части