Хейлы не сдаются

Несмотря на свой смешной вес в 54 килограмма и стройные 160 сантиметров в высоту, Лидия Мартин невероятно тяжелая. Питер едва выносит её, чувствуя, как надсадно скрипит позвоночник и глухо ноет что-то внутри каждый раз, когда она повисает на плече своим задумчивым, упрямым, острым, как лезвие ножа, взглядом. Глаза в обрамлении жестких от туши ресниц царапают ему шею и локти, он языком придавливает к нёбу животный рык, зарождающийся где-то в гортани, сглатывает вязкую слюну и мягко улыбается в ответ. Она приходит в Лофт, не спрашивая и даже не предупреждая. Питер уверен, что она знает об опасности, она не может не знать, но ей, как всегда, плевать. Она банши, а значит вольна делать, что захочет и когда захочет. И от этого становится тошно. Спорить с ней бесполезно, и он лишь молча отворачивается к окну. После недели проливных дождей на улице воцарилась унылая, влажная серость, и в ней гнойными язвами цветут мутные разводы на стекле. — Его не мешало бы помыть, ты так не думаешь? У Лидии высокий голос, но когда она говорит вот так, с нотками скептицизма и деловито чеканя слова, в этом появляется особенный шарм. Какое-то ей одной присущее спокойствие и рассудительность. Питер лишь неопределенно пожимает плечами. В последнее время он вообще почти ни о чем не думает. Было бы беспечно с его стороны отдаваться раздумьям об окнах и уборке, когда изо все сил пытаешься не сойти с ума, и об этом Мартин тоже не может не знать. Но вот о чем совершенно точно не догадываться даже она, так это о том, что, когда становится совсем уж невмоготу, и не помогают ни книги, ни сигареты, он утыкается лбом в холодное стекло и с совершенно отвратительной педантичностью пальцем водит по контурам неровных пятен — так, как если бы от этого зависела его жизнь, так, как если бы точность движений могла открыть замок тюремной решетки и выпустить его на свободу — или считает точки капель, смотрит, как они стекают вниз, силясь догнать друг друга и оставляя за собой мокрые дорожки, слезами на теплых щеках. Это что-то, вроде медитации. Это дает хоть какую-то опору. Слабую привязанность к моменту, за который можно уцепиться и вынырнуть из омута безумия, ощутить стабильность, пусть даже такую недолгую и ненадежную, трещащую по швам под напором того, что терзает его изнутри. На самом деле, Лидия всегда приходит очень вовремя. Каким-то внутренним чутьем — шестым чувством, небесным проведением — она ловит те дни, когда от срыва его удерживает лишь тонкая цепочка выдержки на двери. Зверь внутри него стонет, просится наружу, царапаясь о стенки черепа, и Питер повторяет вслух алфавит и рычит человеческим горлом, силясь его сдержать. А потом загорается сигнализация, тяжелые ворота отъезжают в сторону, и он смотрит на неё, немного мрачно и устало, с хорошо скрытым недовольством и совершенно нескрываемым облегчением. Смотрит и понимает, что она в который раз предотвратила катастрофу. А еще он боится, что однажды именно Лидия станет первой жертвой его рецидива, и даже взгляд этих спокойных, с зеленым отливом глаз не сможет его остановить. Не сможет её спасти. И за это Питер горячо и отчаянно её ненавидит. — Я просил больше не приходить, — он буквально спиной чувствует, как на её напудренном личике появляется снисходительное выражение. — На самом деле, ты хочешь именно этого, разве не так? Чтобы я приходила. — Это опасно, — вена на его запястье натягивается, оплетая сухожилие, когда он с силой сжимает руку в кулак, стараясь не повышать голос. — В первую очередь, для тебя. — Слушай, ты же сам привязал меня к себе, пробудив силы банши. Пустил меня в свою голову, — она делает шаг к нему, слишком беспечно и неосторожно; в давящей тишине звякает о бетон пятисантиметровый каблучок. — Разве не для того, чтобы я была рядом? — Тогда ты была мне нужна, чтобы воскреснуть, — почти грубо отрезает он. — А сейчас нужна, чтобы выжить. Питер ненавидит её еще за то, что она так часто оказывается права. Глубоко вздохнув, он оборачивается и смотрит на неё самым непроницаемым взглядом, на который только способен. Как будто не знает, что она и его раскусит, точно орешек. Ведьмы чертовски хорошо разбираются в людях, а эта особенно. Питер сверлит её глазами, напряжённо и топорно. В нём нет и грамма того изящества, с которым смотрит на него она. Невинно, тепло, обезоруживающе. И он, наконец, сдаётся. Коротко вздыхает и отворачивается к подоконнику, бросая, будто невзначай: — Когда-нибудь я тебя выгоню. — Когда-нибудь, — пухлые губки растягиваются в победной улыбке. — Но не сегодня. Питер на это лишь фыркает. На сером полотне неба такими же серыми вихрями собираются тучи. Снова будет дождь. Лофт сейчас чем-то напоминает заброшенную железнодорожную станцию из другого измерения. Питер невольно ежится от воспоминаний и останавливает руку, потянувшуюся к стеклу. Нет. Это, скорее, убежище. Импровизированный бункер, в котором можно спрятаться от внешнего мира и потеряться в однообразии будней. Еще одна тюрьма для монстра, потому что его собственное тело стало слишком не надёжным. Больше всего ему хочется передышки. Чтобы не сдерживать себя каждую ночь. Чтобы не просыпаться с влажными от крови руками и затягивающимися ранами на ладонях. Чтобы не одна только боль могла привести его в чувства. Лиам читает мантру, Дерек чудом обуздал свой гнев, Скотт цепляется за себя, Амалия за тех, кто ей дорог. А у Питера так не получается. Он давно уже запутался в лабиринтах собственных чувств, которые сам же и понастроил. Давно разучился молиться. В нем чересчур много злости и безумия, у него нет ничего, что можно было бы принять хоть даже за самый паршивый и слабый якорь. Нет никого. Лидия молча подходит к столу. На ногтях, еще позавчера покрытых темно-бардовым лаком, теперь лишь легкий тон с перламутровым отливом. Когда Питер всё-таки решается взглянуть на неё в открытую, а не украдкой, она берет со стола небольшую книгу и закладывает палец между раскрытыми страницами, чтобы не потерять старое место. Хейл невольно ухмыляется. Ему, собственно, плевать, от куда начинать чтение, главное, чтобы мысли были заняты чем-то еще кроме голода и рёва. — Экзюпери? — хмыкает Мартин, удивлённо заломив бровь. — Не думала, что ты читаешь сказки. Питер едва не скалится в ответ, но внутренний рывок и челюсть, занывшая под растущими клыками, помогают сдержаться — нельзя дать зверю ни одного повода. Губы лишь слегка натягиваются, обнажая кровавую трещинку в уголке. — Не думал, что их читаешь ты. — Я и не читаю, — она возвращает книгу на место и привычным движение убирает волосы за ухо. — В восьмом классе проходили, а у меня хорошая память. Питера едва не подкашивает от неожиданного осознания, такого очевидного, но раньше, почему-то, не приходившего в голову — ей же всего девятнадцать. Она закончила школу в этом году на отлично, но поступать никуда не стала. Решила остаться в Бейкон Хиллс вместе с Лиамом и остальными. Даже Скотт уехал учиться, а она осталась. Поэтому, наверное, и осталась. Должен же за вами кто-то присматривать. А теперь приходит сюда и торчит с ним, в двое старше неё, которому ничего не стоит разорвать девичье тело на куски. Это всё неправильно, нечестно. Лидия не правильная. Без жизни, такой, какую заслужила, без будущего. Из-за него. Она, похоже, узнает выражение, с которым Питер смотрит на неё — то самое, значащее, что ему её жаль, что он не понимает и что вот-вот споткнется о пустяк — потому что подходит вплотную и молча берет его за руку. Такой переход из игривой недоступности, когда она общалась с ним на равных и делала вид, что всё, как всегда, в ласковость и понимание, наполнившие глаза, столь же груб и неестественен, как и его собственная привычка метаться от всплесков абсолютного бешенства до размеренных, вкрадчивых манер, от монстра до человека. Это нарушение любых правил. Это причиняет почти физическую боль, и он спешно отнимает руку, делая шаг в сторону. — Меня от тебя наизнанку выворачивает, — шриплым шепотом от недостатка кислорода. — Я сделаю вид, что не слышала этого. Как делает Стайлз раз в месяц, и спасибо, что не два, — мягко улыбается она. Лидия чувствует, как тяжело он дышит. Питер видит в её глазах решимость и ни грамма страха. Она слишком сильно к нему привязана, слишком сильно хочет помочь. Он качает головой. — Ты не должна сюда приходить. Не приходи. — Ой, да брось, — снова улыбается она, бесцеремонно демонстрируя очаровательные ямочки на щеках, от одного вида которых во всём вокруг появляется уют, потом берет книгу и перелистывает несколько страниц. — Садись, я тебе почитаю. И Питеру вдруг становится всё равно. Буря внутри затихает, напряжение сходит на нет. Он падает на диван, закрывает глаза и готовится слушать. — Вот тут-то и появился Лис, — спокойный, мягкий голос заполняет бурую тишину. За окном с тихим шелестом начинается дождь. Лидия всегда приходит донельзя вовремя. И он за этого готов на неё молиться.

***

— Всё тлен. Мы катимся прямиком в Ад. — Ясно, на русскую классику отныне накладывается табу, — она театрально захлопывает потрепанный томик, и делает это так серьезно и драматично, что Питер невольно улыбается. Питер Хейл едва ли любит свою жизнь. Может быть, приди конец, он бы за неё и цеплялся… Наверняка бы цеплялся. Но дело ведь вовсе не в любви, а в том, что ему просто не хочется умирать. Вот только зачем она ему, эта паршивая жизнь? Какой в ней смысл? В смерти еще есть хоть что-то утешительное. Когда понимаешь, что всё тяготящее вот-вот закончится и потом… А что потом? А ничерта, наверное. Вот и метайся теперь, как в бреду, от тоски до отчаяния, от желания сдохнуть до озлобленной жажды жить. С каждым днем Питер всё яснее осознаёт, что одиночество убивает его. Он в прямом смысле омега, остро нуждающийся в ком-то еще. — Я устал, Лидия, — говорит он как-то неосторожно, забыв, что обычно так не делает. — Быть чудовищем, но делать вид, что ты всё ещё человек… Это чертовски выматывает. Через четыре часа на небо взойдет луна. Ему теперь не нужно ждать полнолуния, чтобы озвереть — волк внутри него слишком давно не убивал. Он знает, что каждая ночь может стать последней. И жить вот так, от заката до заката в постоянном ожидании беды становится просто невыносимо. Невыносимо так же, как и Лидия с её привычкой приходить под вечер и усаживаться на стул с ногами, сбросив туфли на пол. Бежевые бриджи натянулись, изящно очертив бёдра, лёгкая сиреневая блузка чуть сползла к правому плечу. — Ты не чудовище, — отвечает она запоздало, теребя кулон на тонком кожаном ремешке. — Ты просто… не создан для Достоевского. Знаешь, я и сама не слишком его люблю, мрачновато пишет. Лучше почитать что-нибудь другое. Лидия Мартин едва ли когда-нибудь планировала заниматься тем, чем занимается сейчас. Она ведь не психотерапевт, не сиделка, даже не его дочь. Поэтому она старается думать об этом, как о тривиальных дружеских посиделках. Тот факт, что друзья из них с Питером никудышные, портит откровенно всё. Но в этом лучше разобраться позже, (а значит, никогда), ведь сейчас она сосредоточено перебирает пальцами шершавые обложки книг, ища что-нибудь подходящее. — Как насчет… справочника по ботанике? — она удивляется, обнаружив среди утопической классики нечто столь обычное и необычное одновременно. Так и не произнесенный вслух вопрос «от куда здесь это?» на мгновение посещает и самого Питера. Всего на мгновение, пока он снова не переводит глаза на Лидию, и его не занимает совершенно другой вопрос — зачем ей это всё? Лидия красивая, молодая, умная девушка. Одна из тех, кто прилежно учится и никогда не обманывает маму. Она невероятно хороший друг, готовый на всё ради своих близких. И у неё есть стая. Так что ей за дело до него — старого волка-одиночки, который даже обратиться теперь не может? Омеги долго не живут, и Лидия это прекрасно знает. Может, поэтому?.. Но с этим Питер разберется как-нибудь потом, (а значит, никогда), ведь сейчас он наблюдает, как Мартин проводит пальцами по обложке с крупными буквами, потом открывает оглавление и удовлетворённо кивает. — Льюис Бэк, второй том. Я его в детстве до дыр зачитала. У мамы дома этих справочников море. Она кладет книгу на колени, открывает где-то в середине и вдруг роняет коротки смешок. — Знаешь, пока другие девочки считали на ромашках «любит-не любит», — она разворачивает книгу к нему, демонстрируя большой рисунок только-что упомянутого цветка, — я изучала их корневую систему. Питер смотрит на неё снисходительно и как-то тепло, будто даже по-отцовски улыбается.

***

На улице совсем стемнело, и в Лофте у входа наконец загорается желтый, как мёд, свет. Оставленный без освещения зал окунается в приятный полумрак. Лидия тут уже третий час. Она кутается в заботливо предложенный Питером плед и бездумно листает что-то в телефоне. Со стороны может показаться, будто ей холодно, но Хейл-то знает, что она не мерзнет с тех самых пор, как в последний раз встала под горячий душ в Доме Айкена. Просто девочки любят уютные, мягкие вещи. Единственная такая вещь в доме Питера — плед. Он смотрит на Лидию очень задумчиво и равнодушно, охваченный странным чувством остановившегося времени. Экран отсвечивает ей на лицо, причудливо выделяя длинные ресницы, скулы и ложбинку на подбородке. Рыжая прядка, выбившаяся из-за уха, красивой волной опустилась на щеку. За окном циклично начинается дождь. — Ой, Хейден подстриглась, что-ли? — говорит Мартин как-то невзначай, совершенно невпопад, видимо, наткнувшись на фотографию в ленте. — А гарсон ей очень идет. И снова наступает тишина. Такие короткие моменты спокойствия посреди того безумия, что происходит вокруг, просто сводят с ума, и Питер сильнее сжимает зубы, настойчиво проговаривая про себя греческий алфавит. — Дельта, эпсилон, эта… — случайно произносит он вслух сдавленным шепотом. — Дзета, — Лидия поднимает глаза и смотрит прямо на него. И этот долгий, серьезный взгляд её огромных, живо заинтересованных в нём глаз будто разбирает его по кусочкам. Вот абсолютно бессмысленное сейчас чувство вины, вот постоянное напряжение, не дающее сорваться, но доводящее до нервных вздрагиваний от каждого шороха, вот нестерпимо тяжелая усталость, болящая ему изнутри, и в очередной раз возникшая мысль, что Хейлы, чёрт возьми, не сдаются. Отчего-то вспоминается, как он спокойно и будто даже обреченно посмотрел на неё тогда, в самый первый раз. Молча впустил, не задав ни единого вопроса, хотя Лилия Мартин очевидно была последней из их компании, кого он мог бы ждать в гости. А Лидия смотрела на его руки с едва заметными шрамами от постоянных царапин, как на вещь совершенно обычную, за которую едва ли стоит хоть чуточку беспокоиться. Хотя внутри у неё в тот момент сжалось так сильно, как никогда раньше. Следующие несколько часов она пересказывала всякое в безответную тишину, и это был один из тех бессмысленных монологов, в котором темы цепляются одна за другую, и в конце концов очень трудно, если не невозможно, припомнить, с чего всё началось. А Питер смотрел на неё донельзя настороженно, из другого конца огромного зала, и глаза у него были какие-то особенно яркие, нездоровые, очень терпеливые и грустные. Потом он просил, даже умолял её уйти, но она не ушла. В ту ночь Лилия много чего поняла: и что видная снаружи сила не всегда есть внутри, и что именно такие сильные, как Питер, часто ломаются раньше всех, и что не всегда нужно идти напролом. Возможно, ей тогда правда стоило отступить. Не рисковать собственной жизнью так эгоистично и неосмотрительно, не доводить его до истерики. Но в таком случае она не сидела бы здесь сейчас. Девушка мягко улыбается в ответ на его растерянный взгляд. — Ты пропустил дзету, — она спускает босые ноги на пол, подается вперед и слегка наклоняет голову на бок. — Ты просто боишься, Питер. Боишься сделать что-то не так, снова ошибиться и всех подвести. Раньше тебе было бы плевать, но не сейчас, ведь ты изменился. И это сводит тебя с ума. Его глаза в миг становятся до ужаса уязвленными, будто Лидия только что раскрыла страшную тайну, которую он прятал даже от самого себя. Он выпрямляется на диване и снова становится похож на прошлого Питера, жёсткого, сильного, идеально выправленного, манерного и до оскомины ненатурального. Лидия откладывает телефон, плавными, неслышными шагами пересекает комнату и присаживается рядом на диван. — Скажи, что ты чувствуешь? Она смотрит с такой откровенной готовностью слушать, что Питеру приходится сделать глубокий вдох, чтобы проглотить возникшую будто из неоткуда неуверенность. Он опускает глаза — после всего, что сделал, имеет ли он право грузить её своими проблемами? — и тихо произносит: — Голод. И еще мне тяжело себя… его контролировать. Будто я снова стал неумелым мальчишкой. Мне… — он едва заметно вздрагивает от осознания, впервые отчетливо сформировавшегося в мыслях, — хочется убивать. Хочется пролить свежую кровь, ощутить её запах, дать волю этой силе. — Типа ломка? Питер качает головой. — Не совсем. Скорее, типа ты тонешь. Медленно опускаешься на дно, и с каждой секундой воздуха становится всё меньше. Ты будто постепенно испаряешься, исчезаешь. А потом не выдерживаешь, проглатываешь воду и теряешь контроль над собой. Ты всё ещё в своем теле, но больше себе не принадлежишь. И в какой-то момент становится слишком поздно что-то менять. — Весьма поэтично, — беззлобно ухмыляется Лилия, но в ответ не получает даже печально-ироничного взгляда. Питер смотрит серьезно, и она внезапно берет его за руку, заставляя поперхнуться вдохом. Крепко сжимает тоненькие пальцы на грубой коже, водит по широкому шраму на его запястье. — Слушай, я понимаю, правда. Ты смертельно устал, впадаешь в отчаяние и не знаешь, что еще можно сделать. И тебе кажется, что если закрыться и никого к себе не подпускать, это сработает. Но это не так. Невозможно избавиться от причины, разбираясь только с её последствиями. И самое худшее здесь то, что ты и сам прекрасно это понимаешь. Питер неуверенно шевелит пальцами под её ладонью. Запах цветочных духов почти выветрился за день, и теперь от Лидии пахнет обыкновенным человеческим теплом. Она сейчас такая близкая… такая уязвимая, такая желанная. Коротко подстриженные ногти инстинктивно впиваются в шенилловую ткань дивана. Но девушка лишь слегка улыбается и плавно выпрямляет его пальцы обратно, переплетая их со своими. В ней нет и тени собственного страха, хотя она отчетливо чувствует его страх — терпкий и прилипчивый, точно паутина. — Питер, ты куда сильнее, чем думаешь. Не всё потерянно, мы еще можем победить. Главное не сдавайся. Он молча опускает глаза. Пасует перед ней, перед этим её «мы», и это заставляет повести себя «по-взрослому». Лидия мягко берёт его за подбородок, наклоняет лицо и смотрит прямо глаза. — Я очень хочу тебе помочь. Но не смогу, пока ты сам себе не признаешься, что тебе нужна помощь. Иначе так и останешься сидеть в своей яме один и грызть локти от досады и бессилия. Его губы сжимаются в тонкую нить, уголок дёргается куда-то вбок. — Весьма поэтично, — выдавливает он из себя без капли веселья, а в ответ получает лишь пронзительный, терпеливый взгляд. Внутри что-то зло урчит, сворачиваясь в клубок, сердце колотится, как никогда раньше. Питер тяжело сглатывает, качает головой. Лидия, конечно, права. Ему было чертовски страшно подпускать её в первый раз, страшно и до сих пор. Но она от него ни за что не отстанет, как бы сильно он не просил. Она скорее умрёт. И остается только смириться. Он устало пожимает плечами. — Ладно. Мне нужна твоя помощь, — это звучит на удивление искренне, и протестующий рык, прокатившийся было по мыслям, стихает, точно рокот грома, оставляя за собой долгожданную тишину. Питер вздыхает, прикрыв глаза. Потом снова смотрит на Лидию. — И что дальше? Она кладет руку ему на плечо, тянет вниз, заставляя лечь себе колени, окунает пальцы в отросшие волнистые локоны и мягко почесывает за ухом. — По ходу дела придумаем. А пока, будь так добр, поспи. А то придется тебе синяки под глазами тоналкой замазывать. Добродушная улыбка обнажает совершенно человеческие клыки. Лидия, конечно, права. Он, может, и омега, но уж точно не одинок. И еще он Хейл. А Хейлы, как известно, не сдаются.