Комплекс

У Ли Рана всегда безумные глаза, как и он сам иногда (да почти всегда, на самом деле), сумасшедшая улыбка до ушей и жгучая до боли обида глубоко в душе, спрятанная за идеально наигранной маской, уже совсем к коже приросшей, потому что у него комплекс. Комплекс брошенного младшего брата, у которого от старшего — Ёна, самого распиздатого и любимого — только фамилия да кровь отцовская. Наполовину. И эту самую чёртову половину он в себе сам ненавидит, потому что нужным себя чувствует ровно так же — наполовину. Нужным брату, подруге, остальным. Только брату чуть больше, наверное, потому что Ён — даром, что сводный — ему поддержка и опора с самого детства, друг и учитель, за плечами и руками которого как за каменной стеной, и любая огромная проблема — так, маленькая кочка на всём огромном его жизненном пути чёртовой полукровки. Быть бы его дорожке узкой да извилистой, по стенке да дверям чужим после каждой новой открытой бутылки, только вот вытаскивать его из этого некому, его дорога корявая, с провалами и ямами, но она его, вытянутая за уши и выровненная на столько, на сколько сил хватило. А потому сам всегда — подбородок вверх и лёгкой походкой от бедра вперёд, чуть стелющейся и крадущейся, как подобает лисице. Как брат раньше всегда ходил, так сейчас ходит и он, переучившись из своей неказистой и угловатой, изящно вливаясь в потоки чужой жизни, вороша всё, что может сделать больно. Мстил, сам порой не зная, за что, наблюдая лишь изредка со стороны за людьми. Они всегда были разными: весёлыми или злыми, печальными, грустными, расстраивающимися из-за мелочей и живущими моментами настоящего, но никогда не были плохими или хорошими. Ран не мог сказать, плохо это или хорошо. Они просто живут, потому что так надо. И любят, наверное. Тоже, потому что так нужно и принято. Любят… Да разве люди умеют любить? Чтоб так, раз — и навсегда. Чтоб ни вздоха с любимых губ не упускать, ни взгляда на себя, ни касания. Любить так, чтобы сердце замирало и трепетало мелко-мелко в преддверии встречи и долгих объятий и родного до одури тепла, что жжётся под прикрытыми веками тонкой полоской слёз. Не все. Не всегда. А лисы умеют и любят именно так — единожды и верно, до конца жизни. И Ран любит. Не того любит, к сожалению или к счастью. Потому что Рану поразительно в жизни не везёт. Что ему до чужих семей, когда у него даже своей толком нет. Его семья — ряд тёмных и пустых бутылок на столах и подоконниках, в каждой из которых спиртовая горечь на дне осела терпким осадком. Его дом — огромная и просторная квартира, холодная и словно бы необжитая, похожая больше на музей, где его не любят и не ждут. И боль от этого самая сильная на свете. К сожалению или счастью, конечно же. И для него, скорее, плюс — быть хорошим актёром, уметь играть, сводить всё на нет у всех, чтобы и воспоминаний колючих-колючих не осталось. У всех. Но не у него. Потому что его первая и единственная любовь — Ли Ён, который по всем канонам блядина распоследняя, гордая, смотрящая всегда свысока своего возраста и мудрости лисьей, которой всё и всегда — за минимальные усилия и красивые глаза. Кроме любви, конечно. Потому что его слова — даже не отцовское наставление, а колкая усмешка, в самом корне души свербящая и ноющая. И вопрос «за что?» там же. За то, что одному лишь Ёну сам себя вверил, всего себя отдал, через всего себя его пропустив, им напитавшись и им же выживая кое-как, чтобы не испустить остатки чего-то живого и человеческого где-нибудь в подворотне тёмной — хотя, может, так и нужно было. Вывернул себя почти наизнанку, оставив по-живому трепещущее сердце в чужих нежных руках, всю боль простив и отпустив, словно молитва какая над головой сама собой прочлась и отмолила всё содеянное, по ветру прахом развеяв. Только ни молитвы никакой не было, ни Ён его порывов душевных не оценил, ему это и не нужно. Потому что у него, твари холодной и рассчётливой, уже давно всё синими нитями по золотисто-белой глади вышито да в чужих живых глазах спрятано — глазах его первой любви, спустя шесть сотен лет найденной, в графе которой далеко не его, Рана, имя значилось. Иронично. — Долгожителем быть не так круто, понимаешь? — маленький чёрный пёс смотрит на него большими умными глазами, свернувшись в ногах, а Ран смеётся полупьяно, пока пересохшими губами к горлышку бутылки прикладывается, набирая в рот одним глотком терпкую сладость вина. Того же, что Ён любит и пьёт каждый раз, когда они с Чжиа наедине остаются, намиловаться не могут. Рана передёргивает и немного вина проливается на пол, а тяжёлая бутылка мелко потряхивается в дрожащих руках. — Видеть эти вечные драмы, любовь, вечные сцены ожидания и встречи, хуё-моё… Когда дело касается Ёна, Ран готов терпеть и ждать, как цепная псина ждёт своего любимого хозяина, он готов хоть вечность прождать, прожить, просидеть и промучиться, всего себя снова по кусочкам, по ниткам распустить и брату в руки вложить, доверяя и в чужую власть любящую душу отдавая. Знает, что ему это не нужно, что в ответ он лишь презрительный взгляд и гулко-сквозящее ничего получит. А потом разобьётся сам, основательно. Либо сопьётся. Запустить бы, на самом деле, полупустой бутылкой в стену, чтобы тонкое стекло разлетелось вдребезги, окрапив пол мелкой зелёной россыпью да расплывшись багряным пятном на светлых обоях, да руки не поднимаются так высоко. Единственное, на что он способен — это зарыться ледяными пальцами в волосы, всей пятернёй сжать и заскулить тихо себе под нос, хотя во всей огромной квартире только он да пёс. И на душе должно быть так же холодно и противно до дрожи, но где-то под грудиной лишь звенящая пустота, от которой ему впервые страшно становится, потому что кажется, что вот такой он: лишний, пустой, недолюбленный и ненавидимый даже самим собой. У Ли Рана всегда безумный взгляд, горящий сотнями и тысячами огней и оттенков злобы и неприязни, а глубоко под всем этим у него чистая и искренняя любовь запрятана, настолько глубоко, что семью и семьюдесятью семью сургучными печатями запирать не надо — не всплывёт ни в жизнь, потому что никому это не нужно. И, может, так оно и надо, что не нужна Ёну его любовь? Может и хорошо, если он сопьётся и загнётся в каком-нибудь углу, как шавка беспородная, каким его и кличут изредка да метко злые языки. А потому все чувства — и любовь свою блядскую, и ненависть, — спрятать глубоко под кожу, запереть в самом дальнем уголке души, чтобы ни писка, ни треска, ни отсвета. Сиди и не выпячивайся, сукин сын. Один хрен тебя только за проступки запомнят, так нахрена стараться и выслуживаться, плюсики себе в карму — уже и без того изрядно испорченную — набивать? Это глупо и бессмысленно, запомни. — Ран? — плеча — чужие руки, ладоней — лёгкие и прохладные пальцы, а самого словно мягким и тёплым коконом окутывает. Юри старается, он знает, а потому не отталкивает, лишь мычит полудовольно, пряча голову в локтях. Впервые за долгое время чувствуя себя хоть сколько-то нужным, а не так — для виду. — Пойдём в постель, Ран. Ты уже много выпил… — Юри-я, почему всё время так хреново? — пьяно тянет Ран, резко откидывая голову назад, на изножье кровати. До хруста позвонков. Юри морщится. — Почему бы мне не…

***

Это я. Я скоро умру.

Вечерний морской ветер путается в каштановых с медным проблеском волосах, треплет их, подкидывает и сбрасывает лёгкой сетью вуали на лицо. Подсушивает стоящие в глазах слёзы: злобы или глубокой боли — неясно. Ран сердито стряхивает их, мотая головой. Отплёвывается от попавших в рот волос и морской воды. — Тебя просто недолюбили, бедный Ран. А Ён прав. Чертовски прав, на самом деле. Недолюбили. Недорастили. Не сберегли и бросили, как бросают на улице надоевшие игрушки или животных, истоптав и изломав. Только Ран не животное. Но всё равно преданное — в страдательном залоге — и брошенное, самое что ни на есть — животное. И то неполностью, не целиком. — Да что ты, старший братец? — и боль снова — глубоко туда, откуда не вытащить и не выкопать даже самому близкому и дорогому. Самому любимому, но самому равнодушному. И маска на лицо язвливая и неискренняя, но спасительная. — А из-за кого, позволь спросить? Потому что так нужно. Все жертвуют чем-то. — Добей ты меня тогда, когда выследил — не пришлось бы расхлёбывать всё сейчас. Но ты трус, Ён. Похлеще меня трус и эгоист. Бросивший всех и всё ради одной девчонки, что могла бы и не вспомнить тебя, не узнать. А я бы помнил всегда. И любил бы — тоже всегда. И маленькая кочка медленно становилась ямой, что ни обойти, ни объехать. И Ран падал в эту яму. Неумолимо и стремительно, подталкиваемый нежной рукой брата, под которую сам же и подставился, в которую сам же своими же руками лезвием на себя кинжал вложил. Хватит с него уже этого, хватит. Нагорелись, настрадались, всё, что можно и нельзя — проебали. А что проёбывать-то было? И кому? Ёну-ли? С его-то кармой и заслугами что-то терять. Рану с его послужным списком? Да за здравствуйте. И жжётся каждый пункт из этого блядского списка под грудиной, где бьётся по-человечески живое и трепещущее сердце, болящее по одной простой «человеческой» ошибке. Но ещё одной такой ошибке не быть ни в жизнь. Потому что если не сейчас, то когда ещё смелости и духа хватит? — Убей меня, Ён. Сейчас. Чтобы не жалеть ни о чём. И живи со своей чёртовой Чжиа припеваючи сколько влезет, пока кто-нибудь из вас не помрёт. Шестьсот лет прошло. Я устал, Ён. Так устал… Может ли убить любовь? А как же. Его любовь и его проклятие стоит напротив, смотрит колко, но непонимающе, почти как всегда. И Ран смотрит в ответ, впервые не пряча за маской того, что чувствует, и на долю секунды в его янтарных глазах проносится такая пронзительная тоска и боль, что у Ёна невольно руки разжимаются, словно сами по себе. Кинжал с металлическим стуком падает на плитку, что устилает крышу под ногами.

Если бы ты знал обо всём, то спас бы меня. Но так как с этим разобраться не в твоих руках и силах, я полностью обречён.

— Ты совсем не меняешься. — да ладно? А Ран и не заметил! Ён смотрит чуть свысока из-под огненно-рыжей чёлки, скрещивает руки на груди и чуть щурит смеющиеся глаза. — Всё такой же, как раньше. Вспыльчивый и непредсказуемый. Мы только что обедали нэнмёном и ты снова съел моё яйцо, как делаешь всегда. У тебя в комнате снова стоит куча бутылок из-под вина, а щенка, которого вы с Юри подобрал на улице, ты оставил себе. И что бы ты ни пытался из себя изобразить, за какими бы масками и стенами ни прятался — я знаю твоё истинное лицо, твоё истинное «я». А знаешь почему? Ран вскидывает подбородок, готовый сострить в любой момент, подколоть и поддеть за живое, чтобы хоть на момент засвербело так же, как у него свербит последние несколько чёртовых сотен лет. — Потому что я никогда не бросал тебя, Ран. И никогда не брошу. Что бы ты ни думал, как бы меня ни ненавидел, я знаю это и принимаю, ты имеешь на это право. Но никогда, слышишь, никогда мне не было никого ближе тебя, роднее, любимее. Я поддавался тебе в шашки, чтобы видеть твою улыбку, искал для тебя азалии — ты ведь даже не помнишь их вкус, — я хотел стать лучше для тебя и ради тебя. Я хотел, чтобы ты был счастлив,

но ты сам погубил всё. Своими руками.

Твоя вина только в этом, братик. Больше мне не за что тебя винить. И впервые взгляд Ёна такой: без насмешки и привычной колкости, приправленный лишь изнутри тёплой-тёплой улыбкой, искристой и роднее которой — не было и не будет. Брат не язвит, не наставляет на путь истинный, а слова — теплее и важнее всего на свете. — Возможно, мне даже жаль, — Ран и сам едва давит на корню искреннюю лучистую улыбку, поджимает губы и щурит глаза. Гасит иллюминацию ресницами, но всё равно видно. — Я доставлял тебе неприятности годами. Но я не буду извиняться, потому что ты большой придурок. Каждый раз, когда раньше мы делили фрукты, ты отдавал мне самые большие и самые вкусные куски. Несмотря на твою одержимость яйцами, ты всегда отдаёшь их мне. Так как я мог ненавидеть тебя за то, что ты предпочёл девушку мне. После того как я так сильно к тебе привык… Так сильно полюбил, Ён. Полюбил. Привык. Привязался. Страшно и больно было бы увидеть в жёлтых глазах Ёна огонёк презрения или злобы, но он смотрит с лёгкой грустью и… Жалостью. Только ни сожаление, ни вопросы лишние Рану не нужны. Натерпелся, налакался и нажил своё.

Может быть ты прав, что я легко сдаюсь. Мне грустно, но отчасти я правда чувствую облегчение.

У Ёна губы тёплые и мягкие, как подтаявший на солнце зефир или пастила, а волосы, куда пальцы зарываются второпях, наоборот — жёсткие, выжженные солнцем из каштана в яркую рыжину, что всеми оттенками своими на солнце переливается. И руки, что за плечи перехватывают, тёплые и родные (притянуть или оттолкнуть, чтобы образумился?), крепкие и надёжные. За этими руками и под ними ни на казнь смертную не страшно, ни на край света, потому что они обогреют, потреплют по щеке по-детски, взлохматят волосы, как когда-то давно лохматили нежно и любяще. Давно это было, давно и прошло. И ничего этого уже не вернуть. А Ран всё жмётся к чужим губам своими, крепко и отчаянно, понимая, что уже ни шага назад, потому что назад — только самому себе могила и обман долгий и дальше, сколько в жизни выделено и сколько ещё прожить. Но больше всего он всё ещё боится остаться в одиночестве, где ни Ёна, ни Юри, ни-ко-го. Потому что снова из раза в раз те круги ада будут повторяться — когда рядом, но далеко. Тронь и обожгись чужим безразличием и презрением. Безразличием ли? — Люблю. Люблю тебя, скотину, — Ран лицо в чужом плече прячет, шумно носом воздух втягивая и чувствует, как Ён его ближе к себе прижимает. — Как псина цепная. Прошу, добей, чтобы не болело, чтобы глупостей не делал. Чтобы не жглось. Ён, я устал. — Сам сейчас глупости несёшь. Ты сам себя добьёшь, когда придёт время. И сейчас ли им прощаться нужно? А когда? Будто будет у Рана возможность и время, будто спросят его, когда ему нужно и необходимо будет. Он всё ещё — ошибка, не своя, но самая главная ошибка и разочарование всего мира. Матери, отца, Ёна. Всё ещё никому не нужный толком, половинчатый и изломанный изнутри, перешитый и перештопанный — сам собой, потому что кроме брата он никому себя так не доверял. И от Ёна там лишь пара стежков — тот, что губ касанием до сих пор в памяти обжигает, выжигая на самой подкорке сознания так крепко, чтобы не забылось и не выветрилось никуда. Было бы, куда выветриваться. И второй — объятия крепкие тем же вечером. Долгие, тёплые и бесконечно нужные, родные. В которых Ран чувствовал себя живым и нужным. Таким, каким не чувствовал очень и очень давно одному конкретному нечеловеку, но самому родному на земле. И самому дорогому.

Не будь дураком и не плачь над моей смертью. Я ни разу не плакал в твоё отсутствие. Я только напился. Но всё ещё… Всё ещё если мы можем, давай встретимся снова. Братик…

И сильнее всего сейчас жизнь не ему нужна, а тому, кому есть, кого беречь и терять. А он… Ему и жить-то особо не ради чего. И не ради кого. Юри справится, она гораздо сильнее него, её тоже любят — искренне и до искр в глазах. И ждут куда больше. И сильнее всего ему теперь не своя жизнь важна (хотя, она и важна-то особо не была), а жизнь Ёна — того, кого по-настоящему любят и ждут. Жалко только, что дотягиваться, касаться и обнимать уже не ему придётся. Но это уже не так важно. Прошлое не вернуть, настоящее не изменить. Да ему, в принципе, и не жаль. И глаза навстречу неизведанному Ран закрывает без сожалений, с блаженной улыбкой на губах. Это не его проклятие, не очередная ошибка, и Ран преподносит для самого себя это не как конец, а как искупление.

— Мы встретимся снова, Ран. Обязательно. Обещаю. Только и ты обещай беречь себя, где бы ты ни был. — Обещаю, Ён.