Восемь секунд зимы

Когда в Саус Парке наступает зима, снег крупными хлопьями оседает на его волосах, запутываясь в пламенном мареве и запахе табака, что въелся в них намертво. И среди этой одинокой бесконечной дымки, окутавшей объятиями всё, что есть, он единственный, кто выделяется и сжигает на совсем всё-всё-всё. Когда в Саус Парке наступает зима, он греет свои застуженные пальцы сбивающимся дыханием. У него тонкие руки, покрасневшие от мороза. Старые зелёные варежки он больше не носит. Старую зелёную шапку-ушанку он больше не носит. Но остаётся тем же по-прежнему. Когда в Саус Парке наступает зима, приходится ждать автобуса в страшной пурге, колючей и завывающей так, что думаешь «нет, нет больше ничего на свете, кроме этой самой остановки и...» И? Картман с приходом зимы выдыхает с облегчением. Потому что, в действительности, думать вообще невозможно. А думать - это в любое время опасно, и хочется всеми силами от острых дум избавиться. А они не прекращают приходить. Клочками бумажек, разбросанных по комнате; криками на школьном дворе; рыжими кудрями... «Нет ничего, кроме остановки и Кайла». Есть, конечно. Стэн, Кенни, ненавистная школа, придурошные учителя, дом, мать, пьяницы на улицах и много-много всего. Но это не то же самое. Когда в Саус Парке наступает зима, воздух изо рта вырывается лёгким паром и уносится вдаль. И тает. Рюкзак оттягивает плечи пуще прежнего. Передвигаться нужно осторожно, чтобы не увязнуть в сугробах по пояс. И изумрудные глаза его смотрят пристально и разъярённо, потому что зимой они ругаются чаще, но тише. Говорить в этом снежном ужасе больно, и он, начавший было кричать, заходится в рваном кашле. У него красные щёки и губы, обветрившиеся на холоде. Марш со своей меланхоличной рожей хлопает его по плечу и шепчет что-то на ухо. Видимо, чтобы тот не обращал на Картмана внимания и оставил его "тупые шуточки" без ответа. Еврей кивает и шепчет что-то в ответ. Голос у него хриплый, и Картман хотел бы слышать его только для себя. Когда в Саус Парке наступает зима, приятно ворваться большой гурьбой в тёплое помещение и не снимая курток даже, отправится в класс, растирая руки и щёки, стряхивая снег с ботинок или же, в его случае, волос. Первым уроком история. Когда они были детьми, Картман любил на этом уроке поиздеваться над мерзким жидом, но сейчас делает это скорее по привычке, а все фразы давным давно заученны наизусть не только им самим, но и всеми вокруг. Картман делает это, чтобы поругаться. Отличный способ услышать знакомый голос и это надменное грозное лицо. Кайлу оно идёт. Кайлу идёт всё, что связано с ненавистью. Сведённые брови; лихорадочные искорки в глазах-малахитах; стиснутые зубы; и тяжёлое - будто он из последних сил пытается себя сдерживать - дыхание. И Картману нравится слушать, Картману нравится отвечать, и в этом есть что-то правильное и незыблемое, как само время. А времени нет. Никогда не было. Просто мысли, просто ощущение, что что-то на самом деле есть. Когда в Саус Парке наступает зима, он смотрит заворожённо в окно. На снежинки, на грузные суровые облака и на что-то, что видит только он. Картман же смотрит на него. Как в глазах рождается что-то весеннее, абсолютно не к месту. Как губы неосознанно приоткрываются. Как на лицо падают кудряшки, а длинные пальцы почёсывают костлявое запястье. Этого человека можно было бы боготворить. Но Картман думает: это всё невозможно. Не "невозможно красиво", не "невозможно уродливо". Невозможно. Когда в Саус Парке наступает зима, драка на улице помогает согреться. Кайл не выдерживает и бьёт Картмана по лицу. Смотреть на него такого одно удовольствие. Ещё нет на лице той азартности, с которой продолжаешь биться после окончания бойни, но равнодушие пропадает, не говоря "пока!". И Картман давно бы уже запечатлел это мгновение где-то в своём сердце, если бы то у него было. Вокруг набежала уйма народу, все позабыли, как хотели попасть домой до этого. Ото всюду: бей, давай, молодец. Эту драку нельзя назвать самой ожесточённой, кулаки работают как-то вяло, а белоснежная метель слепит глаза. Но оба внезапно падают в сугроб. Не получается точно определить, кто из них первый потянул вниз. В такие моменты всё замирает. Это неизбежный виток сюжета в драке. Картману за ворот засыпался снег. Кайл, рухнувший сверху, занёс руку для удара и остановился. Лица их висят в паре сантиметров друг от друга. Они дышат и не могут отдышаться, и никто не нападает первым. Пересохшие губы Кайла все в ранках. Лазурные глаза смотрят в карие и наоборот. Ресницы Кайла подрагивают, но ни он, ни Картман не могут даже моргнуть. Дыхание обоих смешивается, расползаясь по коже теплом. Если бы Картман немного, совсем чуть-чуть, приподнялся, то смог бы попробовать вкус крови на губах жида. От этой мысли сердце - которого у него якобы нет - заходится тихим плачем и скулит душа. И рука с красными костяшками прилетает Картману в глаз, обещая оставить красивый фингал на память. Когда в Саус Парке наступает зима, снег крупными хлопьями оседает на его волосах, запутываясь в пламенном мареве и запахе табака, что въелся в них намертво. Когда в Саус Парке наступает зима, Картман стряхивает всегда маленькие снежинки с его огненных кудрей. В бесконечных драках, конечно.